Русские или россияне?
Добави мнение Мнения:8
| Путин поручил разработать и принять закон о российской нации ... https://www.gazeta.ru/politics/2016/10/31_a_10295957.shtml Русские или россияне? Письма президенту Г-н президент, на днях вы предложили принять новый закон. В Астрахани вы сказали: «Но что точно совершенно можно и нужно реализовывать, прямо над этим нужно подумать и в практическом плане начать работать, — это закон о российской нации». Раз вы предложили — значит, примут. Куда ж они денутся? Но всё же давайте «прямо подумаем». Четверть века в Кремле искали национальную идею. Возможно, даже бюджеты и гранты проели-пропили. Но идею не нашли. Неудивительно. Найти идею сложно; обычно это озарение гениального одиночки, а не коллективно слепленный документ. Закон написать проще, можно суконным канцелярским жаргоном. А идея должна сиять. Нация определяется по языку, культуре и гражданству. Всё остальное (в том числе анализ крови и форма носа) — раскол. Вы в своё время опубликовали статью о национальном вопросе. И там, и теперь предлагаются «россияне». ...Когда кто угодно — президенты, писатели, политики и политтехнологи, — когда все они (к месту и не к месту) — произносят главное слово нашего времени — РОССИЯНЕ — делается противно. Ни разу не слышал, чтобы слово «россияне» произносили буднично. Всегда с легкой (а иногда и нелегкой) истерией. «С чувством боли за...» «Взывая к...» Но кто ж эти россияне? Откуда взялись? 25 лет назад их не было. Мы были советские. Везде так и говорили, и писали, и пели: советские. Советский поэт, советский актер, советский ученый, советские рабочие, инженеры, техники, советский офицер. И главный герой всей планеты — Советский Человек. Если писатель стал известен до Великой Октябрьской революции, то в энциклопедии о нем говорилось так: «Толстой Ал. Ник. — русский, советский писатель». В этой формуле слово «русский» вовсе не означало национальность (расовую принадлежность) писателя. Просто фиксировалась смена режима. До 1917-го — русский, после 1917-го — советский. В этой хитрой советской формуле слово «русский» означало «имперский» (принадлежащий империи, но не императору). Если составители натыкались на Мандельштама или, того хуже, Пастернака — писали точно так же: «русский, советский». Советский человек (старательный интернационалист) до конца своих дней (т.е. до декабря 1991-го) делился на армян, башкир и т.д. по алфавиту вплоть до якутов. Это были нации, почти уже слившиеся в новую историческую общность — советский народ, но теперь разлившиеся обратно с помощью установок «град», ракет «земля—воздух» и прочей хирургии (то есть политики). Общеизвестно (но почему-то мало кем осознается), что смешать всегда легче, чем разделить обратно. Сладкий чай вам подаст любая проводница, но попробуйте разделить его обратно на воду, сахар и заварку. Скажем, какая-нибудь арийская прапрапрабабушка предалась минутной похоти с недочеловеком и родила ребёнка, даже не сознавая, что совершает расовое преступление. Уму непостижимо, сколько сегодня потребуется сил, чтобы очистить землю от всех официальных и неофициальных потомков того кровосмешенья! Сколько полу- и четверть-недочеловеков, зачатых случайно (без надлежащего оформления, вне брака), останутся живы, избегнут чистки. Сколько непорочных (в расовом смысле) будет убито, ибо молодые арийки, пребывая замужем за недочеловеками, изредка гуляют налево с арийцами, и тогда совершенно арийское (по крови) дитя — по документам будет сочтено ублюдком и... Да, ужасная каша варится тысячи лет; и потому любые претензии прохановых (имею в виду идеологию, а не личности) на расовую чистоту стоят не более чем справка из ЖЭКа, цена которой — бутылка пива. *** Советский человек был хорош одним — в термине не содержалось кровной составляющей. Ни одна нация не могла предъявить претензию, что она, мол, более советская, чем другая. Но вот рухнул Советский Союз. И советский человек поспешно стал оформлять себе национальные одежды: деньги, флаги, мову, гербы и посольства. В душе, конечно, каким он был, таким он и остался. И даже, лишившись майки лидера всей планеты, с горя сам себя назвал совком. Потребовалось новое имя для граждан новой России. Казалось, оно лежит на поверхности — красивое, знаменитое, известное всему миру и принятое во всём мире — РУССКИЙ! Потому что Запад, несмотря на все усилия наших вождей, продолжал звать наш балет — русским балетом, наши танки — русскими танками, и всякий советский человек, прибыв на Запад, обнаруживал, что его называют русским, будь он эстонцем, евреем или узбеком. Говорили-то мы все на русском языке. А не на советском. И кино про нас было «Русские идут!». А не советские. И Пушкин — русский поэт, и Менделеев — русский химик, и Левитан (Исаак!) — русский художник, и Барклай де Толли — русский полководец, и лучший русский словарь создал Даль. Царская Россия не грешила излишним интернационализмом, различала внутри себя инородцев, но граждане России все были русские. Увы, возрождать Россию досталось тем же, кто ее уничтожал, — коммунистам. Как всегда у них водится: сгоряча, дуриком, тяп-ляп. — А как, понимашь, будем обращаться к гражданам? Русские? — спрашивал первый президент. — Нет, Ваше Президентское Величество — никак нельзя: татары обидятся, якуты обидятся, евреи (вы же их знаете) жутко обидятся. — А как? — А надо не по крови, а по территории. Живут в России — пущай будут россияне. Сыграло привычное лицемерие, привычное желание приукрасить, отличиться, угодить (и вождю, и народу). А главное — сыграл комплекс неполноценности. Подсознательный (да и вполне сознательный) шовинизм толкал притворяться интернационалистами. Все, мол, россияне; все, мол, равны. Вышло у Ельцина и его команды — как и всегда у коммунистов — наоборот. Получилось, что в России живут русские и россияне. Русские — это россияне первого сорта, остальные — второго. Или так: русские — это россияне «в квадрате», а прочие — просто. В общем, опять юберменш и унтерменш. И что, Проханов — русский писатель, а Веллер — российский? *** Был советский человек, стал российский человек — порочная смесь из русского и советского. (У Гитлера был немецкий человек.)[/b Если услышим, что французы стали употреблять выражение «французский человек», можно будет не сомневаться: во Франции экономическая катастрофа, а к власти идут (или пришли) нацисты, которые, не умея ничего делать, кроме как кричать «фас!», не сегодня-завтра позовут французов в бой за возвращение алжирской губернии. Во Франции все граждане — французы; никаких национальных губерний (по-ихнему департаментов) нет. В США все граждане — американцы; никаких национальных (мексиканских, негритянских) штатов нет. Слово «россияне» несет в себе мощный дикарский (языческий, склонный к кровавым человеческим жертвам) заряд на отделение и разделение всех народов России. Сепаратизм — тяжелое хроническое заболевание. Он убил Югославию, чуть не убил Грузию. Причем «окончательное решение» никогда не наступает. Покончив с евреями и цыганами, людоеды никогда не объявляют голодовку. Одна из гениальных сцен фильма «Андрей Рублев» — «Набег». Русский князь вместе с красивым, наглым ордынцем ведёт русско-татарскую кавалерию на Владимир. И вот погром, насилие, убийства, татарские всадники гарцуют в алтаре Владимирского собора, а на дворе русский воин орудует ножом в безоружном русском гражданине. — Что ж вы делаете?! Вы же русские! — Я тебе покажу «русские», сволочь владимирская! — стервенеет «рязанский человек» и засаживает нож поглубже. Это очень печально, что «сволочь владимирская» произносится с той же ненавистью, что и «жидовская морда», но это не кинофантазия, а отечественный реализм. В хулиганские 1950-е в большой моде были районные патриотические походы. Собрать сто-двести пацанов на Ордынке и поехать бить сволочь таганскую было нормой жизни. (Потом эти юные силы востребовала бандитская коммерция и кланы болельщиков.) *** *** «Россияне» — термин, ущемляющий и русских. Он отделяет их от собственной страны. Унаследована и усугублена ситуация, когда в СССР все «большие» нации имели свои компартии, свои ЦК. Только русские не имели своей русской компартии, завидуя латышам и узбекам. Теперь — еще более мучительный, национально оскорбительный, непереносимый парадокс: все «малые» нации России имеют свою именную территорию. Русские — нет. Опять русский — старший брат — «государствообразующая нация» и — опять бездомный: он везде и нигде. У татар — Татария, у башкир — Башкирия, а у русских нет своей отдельной национальной территории. Можно, конечно (чтобы не отстать от калмыков и якутов), — переименовать (любимое занятие): «Русская Смоленская область», «Русская Тверская»... Что из этого выйдет: очередное всемирное посмешище или очередная кровавая каша? Доживем — увидим. Некоторые отмахиваются: мол, «россияне» — всего лишь слово. Но это пренебрежительное «всего лишь» могут себе позволить только те, кто никогда не держал в руках Библию. Эта самая многотиражная книга планеты начинается гениально и точно: «В НАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО». Всё остальное было потом. Нет чистых русских. И чистильщик доберется в конце концов до собственной матери. А значит — до себя самого. Нет чистых русских. И чистильщик доберется в конце концов до собственной матери. А значит — до себя самого. Нет чистых русских, господин российский президент, как нет чистых украинцев, чистых евреев. Сотни лет египетского рабства, десятки лет вавилонского плена уж, наверное, разбавили иудейскую кровь не меньше, чем трехсотлетнее татарское иго — русскую. По планете прошли гунны, по Германии многонациональная Советская армия, и всюду победители делали детей. Исторические события, захватывающие весь народ, плюс склонность мужчин и женщин всех наций к индивидуальным прогулкам налево — никому не прошли даром. Римляне еще до Рождества Христова прошлись по чистым французам в Галлии и по чистым англичанам в Британии. (Эстония осталась на обочине, а то бы и эстонским дамам солдаты Цезаря сделали бы полезную для горячих эстонских парней прививку.) Где бы ни жили народы — в рабстве, в плену, в почете, в нищете, в богатстве или просто как равные, — где бы они ни жили, всюду по Божьей воле и законам природы шло (в основном по ночам и в обеденные перерывы) неустанное, непрерывное кровосмешение. В нациях полно другой крови. Сохранить чистоту может лишь дикарь, бирюк: сидит в своем углу, в джунглях — ни сам никуда, ни к себе никого. Но ежели кто ездит воевать, торговать, играть в Олимпийские игры, кто отправляет жен и дочек отдыхать на теплые побережья — тот забудь о национальной чистоте. Нацисты, которые проявляют безумную, хрипящую от ярости ненависть к «чужакам», должны бы задуматься. Ведь так люто, как они, ненавидеть можно только близких родственников. Все в СССР любили негров (угнетаемых расистами в США), ах как мы их любили, пока не поднялся железный занавес и они не поехали к нам учиться и не повели наших девушек гулять, и не появились мулатики в домах брошенных младенцев. И чем роднее (по крови) становились здесь негры, тем сильнее здесь их не любили. И — по опросам — расизм советских людей (россиян) — давно превзошел расизм алабамский. Люди пусть считают себя кем хотят: татарами, чукчами, калмыками. Но Родина не должна разделять. Для России все граждане должны быть русскими. Тогда все будут патриотами своей страны, а не автономий, не территорий компактного проживания. ...Когда-то в начале 1990-х графу «национальность» правильно убрали из паспортов и — тоже правильно — оставили гражданам право любить свое кровное происхождение и иметь вкладыш, удостоверяющий эту любовь. Но упразднить национальное деление России тогдашний президент (с рейтингом, стремящимся к нулю) не мог, даже если бы захотел. *** Г-н президент, придя к власти в 2000 году, имея реальную поддержку большинства, имея рабски покорных чиновников-бандерлогов (до смерти перепуганных вашим ледяным взглядом), вы могли сделать великий исторический шаг: уничтожить национальное деление страны. Которое на самом деле — гражданское разделение. Вы могли приказать, чтобы вся Россия стала русской. Чтобы она состояла из губерний и перестала считать, сколько в Татарии татар, полутатар, четвертьтатар... Вы могли. Власть у вас абсолютная. И что? Отменили выборы губернаторов, вернули выборы губернаторов; отменили зимнее время, вернули зимнее время. Убавили зимние каникулы (которые сами же увеличили ради горных лыж) и прибавили майские (ради народа). Только одно достижение не повернёте вспять. В полтора раза увеличен президентский срок. Смысла в этом очень много, но величия в этом мало. Александр Минкин http://www.mk.ru/politics/2016/11/02/russkie-ili-rossiyane.html |
Не е по темата Това обаче си е чисто по нея: Simplified Solutions 03 Ное 2016 08:17 "За Двеминутката на омразата." В този миг О’Брайън погледна часовника си, видя, че наближава единайсет, и очевидно реши да остане в Архивния отдел, докато свърши Двеминутката на омразата. Седна на същата редица през няколко стола от Уинстън. Между тях имаше само една дребна, сламеноруса жена, която работеше в съседната на Уинстън кабинка. Момичето с тъмната коса бе точно отзад. В следващия миг от телекрана в дъното на помещението гръмна отвратителен, стържещ говор като от чудовищна несмазана машина. Това бе шум, който те кара да стискаш зъби, а косата на тила ти да настръхва. Омразата бе започнала. Както обикновено на екрана се появи лицето на Емануел Голдщайн, народния враг. Тук-там сред публиката се дочуха дюдюкания. Дребната сламеноруса жена изписка от страх и отвращение. Голдщайн беше ренегатът и отстъпникът, който някога, много отдавна (колко отдавна, никой не си спомняше със сигурност), бил един от ръководителите на партията, почти на същото равнище като Големия брат, а след това се заел с контрареволюционна дейност, бил осъден на смърт, но загадъчно избягал и изчезнал. Програмите на Двеминутката на омразата бяха различни всеки ден, не във всяка от тях Голдщайн бе главното действащо лице. Той беше изначалният предател, първият осквернител на чистотата на партията. Всички следващи престъпления срещу партията, всички предателства, саботажи, ереси, отклонения произтичаха непосредствено от неговото учение. Той все още живееше някъде и кроеше заговори: може би отвъд океана под закрилата на чуждестранните си господари, може би дори — от време на време се пускаха такива слухове — се криеше в самата Океания. Стомахът на Уинстън се сви. Лицето на Голдщайн винаги предизвикваше у него смесени чувства. Бе изпито еврейско лице с голям пухест ореол от бяла коса и малка козя брадичка — умно лице и все пак някак по рождение жалко, а дългият тънък нос, на чийто връх бяха кацнали очилата, му придаваше старчески глуповат вид. Приличаше на овца, гласът също напомняше блеене. Голдщайн изричаше обичайните си злобни нападки срещу доктрината на партията — нападките бяха толкова преувеличени и злостни, че дори дете не би се поддало на тях, и въпреки това достатъчно правдоподобни, за да изпълнят човек с тревогата, че други хора, не така трезвомислещи като него, могат да се подведат. Той ругаеше Големия брат, разобличаваше диктатурата на партията, настояваше за незабавен мир с Евразия, проповядваше свобода на словото, свобода на печата, свобода на събранията, свобода на мисълта, истерично крещеше, че революцията била предадена — и всичко това в многословна скоропоговорка, която в известен смисъл пародираше стила на партийните оратори и дори съдържаше думи от новговор: всъщност повече думи от новговор, отколкото който и да е партиен член би използвал в живота. И през цялото време, да не би да остане съмнение в онова, което благовидното празнословие на Голдщайн прикриваше, зад неговото лице на екрана маршируваха безкрайните колони на евразийската армия — редица след редица набити мъже с безизразни азиатски лица изплуваха на повърхността на екрана и изчезваха, за да бъдат заменени от други, тяхно точно копие. Глухият ритмичен тропот на войнишките ботуши бе фонът за блеещия глас на Голдщайн. Още през първите трийсет секунди от омразата половината от хората в помещението започнаха спонтанно да издават гневни възклицания. Самодоволното овче лице от екрана и ужасяващата мощ на евразийската армия им идваха прекалено много: впрочем видът и дори мисълта за Голдщайн автоматично предизвикваха страх и ярост. Той беше по-постоянен обект на омраза, отколкото Евразия или Изтазия, тъй като, докато воюваше с една от тези сили, Океания обикновено беше в мир с другата. И което бе най-удивително, въпреки че всички мразеха и презираха Голдщайн, въпреки че по хиляда пъти на ден от трибуни, телекрани, във вестници и книги неговите теории се отхвърляха, разбиваха на пух и прах, осмиваха, разобличаваха пред всички като жалка глупост, каквато и бяха — въпреки всичко това неговото влияние сякаш не отслабваше. Винаги се намираха нови наивници, готови да бъдат подведени. Не минаваше ден, без Полицията на мисълта да не разобличи шпиони и вредители, действащи под негово ръководство. Той командваше огромна призрачна армия, нелегална мрежа от заговорници, чиято цел бе да унищожат държавата. Говореше се, че се наричала Братството. Шушукаше се също за някаква ужасна книга, компендиум от всички ереси, чийто автор е Голдщайн, която тук-там тайно преминавала от ръка на ръка. Книгата беше без заглавие. Ако говореха за нея, хората я наричаха просто книгата. Но такива неща се научаваха само от мъгляви слухове. Можеше ли да си го спести, никой редови член на партията не споменаваше нито Братството, нито книгата. През втората минута омразата стигна до изстъпление. Хората подскачаха на местата си и крещяха с всичка сила, за да заглушат влудяващото блеене от телекрана. Дребната сламеноруса жена бе порозовяла, а устата й се отваряше и затваряше като на риба на сухо. Дори суровото лице на О’Брайън бе почервеняло. Той седеше с изправен торс, мощният му гръден кош се издуваше и потрепваше, сякаш се готвеше да поеме удара на вълна. Тъмнокосото момиче зад Уинстън крещеше: „Свиня! Свиня! Свиня!“, после изведнъж грабна тежък речник по новговор и го запокити по телекрана. Той удари носа на Голдщайн и отскочи, а гласът неумолимо продължаваше да кънти. В някакъв момент на проблясък Уинстън установи, че и той крещи с другите и яростно рита по краката на стола. Най-ужасното в Двеминутката на омразата бе не това, че си задължен да играеш роля, а напротив, че е невъзможно да й се съпротивляваш. След първите трийсет секунди не бяха необходими никакви преструвки. Като електрически ток през цялата група преминаваше отвратителен екстаз на страх и мъст, желание да убиваш, измъчваш, да разбиваш лица с ковашки чук, което пряко волята му превръщаше всекиго в гримасничещ, крещящ безумец. Но обхваналата ги омраза беше абстрактно, неконкретно чувство, което можеше да бъде прехвърлено от един обект на друг като пламъка на горелка. Така в един миг омразата на Уинстън изобщо не беше насочена към Голдщайн, а напротив, към Големия брат, партията и Полицията на мисълта и в подобни моменти сърцето му, симпатиите му бяха със самотния, осмиван еретик от екрана, единствен пазител на истината и на здравия разум в свят от лъжи. Въпреки това в следващия миг Уинстън се сливаше с хората наоколо и всичко, което се говореше за Голдщайн, му звучеше вярно. В такива моменти тайната му ненавист към Големия брат се превръщаше в обожание, струваше му се, че Големия брат се извисява като непобедим, безстрашен защитник, като скала срещу азиатските орди, а Голдщайн, въпреки своята изолация, безпомощност и съмнението дали изобщо е съществувал, му изглеждаше зловещ магьосник, способен само със силата на гласа си да унищожи цивилизацията. Дори в такива моменти обаче бе възможно съзнателно да превключиш омразата си от едно лице към друго. Изведнъж с неистово усилие, както човек откъсва глава от възглавницата, когато сънува кошмар, Уинстън успя да прехвърли омразата си от лицето на екрана върху тъмнокосото момиче отзад. Ярки, красиви видения нахлуха в съзнанието му. Ще я шиба до смърт с гумена палка. Ще я завърже гола за кол и ще я надупчи със стрели като свети Себастиан. Ще я изнасили и във върховния момент ще пререже гърлото й. Нещо повече, по-ясно от всякога той осъзна защо я ненавижда. Ненавиждаше я, защото беше млада, красива и безполова, защото искаше да се люби с нея, а никога нямаше да го стори, защото около сладострастната й кръшна талия, която сякаш молеше да я обвиеш с ръка, беше само ненавистният червен колан, агресивният символ на целомъдрието. Омразата стигна кулминацията си. Гласът на Голдщайн беше преминал в същинско блеене и за миг лицето му заприлича на овча муцуна. След това муцуната преля във фигурата на евразийски войник, който настъпваше, огромен и страшен, с гърмящ автомат, сякаш щеше да изскочи от екрана, и някои хора от първия ред инстинктивно се дръпнаха назад в столовете си. Но в същия миг, като изтръгна от всички въздишка на облекчение, враждебната фигура преля в лицето на Големия брат, с черни коси и мустаци; то излъчваше сила и тайнствен покой и бе така огромно, че почти изпълни екрана. Никой не чуваше какво говори Големия брат. Няколко окуражителни думи, каквито се казват в разгара на битката, неразличими една от друга, но вдъхващи увереност със самото изговаряне. След това лицето на Големия брат избледня и на негово място се появиха изписани с черни главни букви трите лозунга на партията: ВОЙНАТА Е МИР СВОБОДАТА Е РОБСТВО НЕВЕЖЕСТВОТО Е СИЛА Но лицето на Големия брат остана още за няколко секунди на екрана, като че ли се бе запечатало в зениците на всички прекалено ярко, за да избледнее незабавно. Дребната сламеноруса жена се бе хвърлила върху облегалката на стола отпред. Като шепнеше възбудено „Спасителю мой“, тя протягаше ръце към екрана. После покри лицето си с длани. Очевидно се молеше. В този миг цялата група започна бавно и ритмично да скандира „Г-Б!… Г-Б… Г-Б!“ — отново и отново, много бавно и с големи паузи между „Г“ и „Б“, силен гъгнещ шум, в който имаше нещо дивашко, и като фон сякаш долиташе тропот на боси крака и думкане на тамтами. Това продължи около трийсет секунди. Този напев често звучеше в минутите на екзалтация. Беше нещо като химн във възхвала на мъдростта и могъществото на Големия брат, но в много по-голяма степен беше самохипноза, умишлено заглушаване на съзнанието с ритмичен шум. Вътрешностите на Уинстън изстинаха. По време на Двеминутката на омразата не можеше да устои на общото изстъпление, но това получовешко скандиране: „Г-Б… Г-Б!“ винаги го изпълваше с ужас. Естествено и той скандираше с останалите — иначе не можеше. ........ 1984 Джордж Оруел |
| Спам типичен за участника А по темата : А ваши сыновья русские или россияне? | |
Редактирано: 1 път. Последна промяна от: oldboy |
oldboy 03 Ное 2016 15:45 Спам типичен за участника А по темата : А ваши сыновья русские или россияне? Гадно нещо е дистопията, нали? Но трябва да се чете. Тук двете ми деца я учат в училище. Впрочем, защо се интересувате от тях? |
| Быть спокойным. Не се интересувам лично за тях, а за всички в тяхното положение Разбира се отговор от Вас не очаквам. |
Быть спокойным. Не се интересувам лично за тях, а за всички в тяхното положение Разбира се отговор от Вас не очаквам. Интересно, кои ли са всички тези "в тяхното положение"? Но да облекча задачата Ви: Александр Городницкий "Родство по слову Неторопливо истина простая В реке времён нащупывает брод: Родство по крови образует стаю, Родство по слову - создаёт народ. Не для того ли смертных поражая Непостижимой мудростью своей, Бог Моисею передал скрижали, Людей отъединяя от зверей? А стае не нужны законы Бога,-- Она живёт заветам вопреки. Здесь ценятся в сознании убогом Лишь цепкий нюх да острые клыки. Своим происхождением, не скрою, Горжусь и я, родителей любя, Но если слово разойдётся с кровью, Я слово выбираю для себя. И не отыщешь выхода иного, Как самому себе ни прекословь,-- Родство по слову порождает слово, Родство по крови - порождает кровь." |
Добави мнение Мнения:8