„Нощта бе тъмна, една трагична нощ с ниско небе и тежка тайнственост. Светкавици се виеха в гъстия мрак и сетне почна да вали ситен дъжд на пресекулки. ...Часът бе близо 3, когато съзаклятниците пристигнаха до двореца и го заобиколиха.”

Така Симеон Радев описва софийската нощ на 8 срещу 9 август (стар стил) 1886 година. В тази злокобна нощ слуги на Русия у нас правят опит за държавен преврат. Целта им е да свалят от трона достойния княз Александър I Батенберг – защитник на българското Съединение и победител във войната през есента на 1885 г. срещу Сърбия, която подтиквана от Русия ни напада подло, в гръб.

На руския император Александър III Съединението на Княжество България и Източна Румелия „не нравится” и не само защото е извършено без неговото съгласие. Русия винаги е искала да има в България васални и зависими от нея политици, правителства, държавни глави. И много често е успявала да монтира такива марионетки на власт в България. От края на ХIХ век до наши дни. Защото за Русия винаги е било важно, както вчера, така и днес, държавният глава на България да кърши гръбнак пред нея. Затова и княз Александър I Батенберг е постоянно нападан от поставили се в услуга на чуждата руска държава български политици. Те разпространяват лъжата, че без покровителството на Русия не може да се постигне националния идеал – обединението на всички български земи.

Днес, след трагичния опит на историята, е очевидно, че Русия винаги е била противник на българското обединение, враг на създаването на силна и независима българска държава. Но ако не помним век назад, то би трябвало още да ни кънти канският вой, който нададе Москва, когато България избра верния път – членството в ЕС и НАТО. Какви ли не заплахи тогава се изсипаха върху главите ни!

Тезата, че не можем нищо сами да направим без одобрението на „освободителите”, която и до днес битува у нас, показва, колко сме загубени като народ. Впрочем в официалните документи от времето непосредствено след т.нар. “освобождение” се говори за „императорски окупаторски войски”, а не за „освободители”. Но да приемем, че през 1886 г. все още е имало заблудени хора, които са вярвали на руските лъжи, не са разбирали истинските цели на руската завоевателна политика, стараели са се да се подложат на новите господари. Но да има заблудени хора днес граничи с лудостта. На тия, лудите, е добре да се припомня, че самата „икона” на българските комунисти – Димитър Благоев, е схванал истината:

„Русофилството е грубо политическо суеверие, умишлено култивирано сред народните маси; политическо знаме, вървенето и воюването под което неизбежно води към предателство и национална катастрофа. Защото русофилите, плувайки безогледно във водите на руската дипломация, неизбежно и фатално правят от България едно сляпо и послушно оръдие в ръцете на руската завоевателна политика на Балканите”.

На Благоев му е светнало, но заблудата продължава да се шири до днес и то главно в средите на „благоевистите”, т.е. сред бузлуджанския сбириток.

Да направят България „сляпо и послушно оръдие” на руската политика, това е целта на превратаджиите в нощта на 8 срещу 9 август 1886 година. Те пускат предварително слуха, че Сърбия готви ново нападение срещу нас , което няма да можем без подкрепа на Русия да отбием. Яхнали тази лъжа националните предатели – началникът на Военното училище майор Петър Груев, заместникът на военния министър, капитан Анастас Бендерев, и капитаните от военното министерство Радко Димитриев и Георги Вазов, предприемат опит за военен държавен преврат. Заговорът задкулисно ръководи руският военен аташе в България полковник Сахаров.

В началото на август капитан Бендерев премества верните на Княза войскови части по-далеч от столицата – край Сливница и Самоков. А посветеният в заговора 1-ви артилерийски полк остава в София. Министър-председателят Петко Каравелов и военният министър Константин Никифоров се съгласяват да поискат от княза да се откаже от трона.

В нощта на 8 срещу 9 август части на Струмския полк и юнкери от Военното училище влизат в София, неутрализират останалите в града части и обкръжават княжеския дворец. Александър I е задържан, поставен под арест и принуден да подпише указ, с който се отказва от престола. Още същата сутрин е отведен към Оряхово и прогонен от страната. Под диктовката на руското външно министерство още на 9 август вечерта е обявен съставът на временно правителство от русофили, начело с митрополит Климент Търновски.

На 10 август повечето от войсковите части в страната полагат клетва за вярност към новото правителство. Но великият българин Стефан Стамболов –Председател на Народното събрание, отказва да стане национален предател. Макар и да се намира в Търново той твърдо се обявява срещу преврата и предателите на България. Майор Никифоров отказва да участва в правителството. Плевенският полк отказва да признае новото правителство, а в Севлиево либералите провеждат демонстрация срещу преврата. Офицерите от Варненския полк, т.е. от моя роден град Варна, днес превърнал се в свърталище на русофили, отстраняват командира си, подкрепил преврата.

На 10 август група офицери от Пловдив, начело с командващия Пловдивската бригада подполковник Сава Муткуров, се обявяват срещу преврата. Подкрепени са от британското консулство. Установяват контакт с полкове от Пазарджик, Хасково и Стара Загора, и започват да се стягат за бой с превратаджиите.

На 11 август Стефан Стамболов издава от Търново Прокламация, с която обявява преврата за незаконен и назначава Сава Муткуров за главнокомандващ на българската армия. Двамата изпращат Ултиматум на предателите: да се откажат от постовете си до 24 часа под страх от смъртно наказание. В нощта на 11 срещу 12 август срещу предателското правителство въстава 1-ви пехотен полк в Сливница. На 12 август превратаджиите остават изолирани в София и Шумен. Но отново се намесва с посредничество руското генерално консулство в София и под негова диктовка е съставено ново правителство начело с Петко Каравелов. Така България учудва света: за два дни – две правителства. Главният превратаджия Груев се отказва от главното командване и бяга от столицата заедно с други предатели.

Новото правителство решава да търси сътрудничество с Русия. Иска свикване на Велико народно събрание, за да отлага връщането на Княза. Но Стамболов не си поплюва. Кани Княза да се завърне по най-бърз начин в страната. И с нова Прокламация се обявява за наместник заедно с големия български писател Петко Славейков и Георги Странски. Същевременно нарежда на войските в Пловдив да превземат София.

На 17 август кабинетът на Каравелов подава оставка. Така за 8 дни България има 3 правителства. Руската политика винаги е целяла такава дестабилизация и не само в България, но и на Балканите като цяло. Затова и срещу мощният руски натиск, мобилизиращ враговете на България, е наистина трудно да се отстоява държавната ни независимост. Александър I Батенберг се връща в страната на 17 август, но управлението му трае само още 9 дни. Руският император не приема българския „сценарий”. Отказва да се признае за „виновен”, да се извини заради враждебната си намеса във вътрешните работи на младата българска държава. Затова и след безуспешния опит за помирение с Императора ( каква толерантност и култура от наша страна!) на 26 август българския княз сам абдикира от престола и напуска окончателно България. Просто демонстрира европейска култура срещу азиатската варварщина.

Властта е поета от регентство начело със Стефан Стамболов. Той не се церемони с руските наглеци в страната. И през ноември окончателно им „бие шута”. Офицерите русофили, избягали в Румъния, насочвани от Русия, правят опит отново за вдигане на бунт срещу властта през февруари 1887 г. Но на трона е вече избран новият български княз Фердинанд Сакскобургготски и поредната руска провокация срещу страната ни е смазана безцеремонно. Въведено е извънредно положение, участниците в бунта са задържани и съдени от военно-полеви съдилища. Смъртните присъди утвърждава главнокомандващият армията майор Рачо Петров. На 22 февруари 1887 г. в местността Левент табия край Русе са разстреляни майорите Атанас Узунов и Олимпи Панов, капитан Георги Зеленогоров, подпоручиците Кожухарски, Тръмбешки, Енчев, Божински и двама цивилни граждани предатели – Тома Кърджиев и Александър Цветков. Смъртна присъда получава и капитан Болман, но тя не е изпълнена, тъй като той е руски поданик. С 15 години затвор са заменени смъртните присъди на подпоручиците Мирков и Кръстев.

Със заповед на военния министър полковник Данаил Николаев военните формирования участвали в преврата са разформировани, а бойните им знамена - изгорени. Така се постъпва с националните предатели.

Вслед за этим разразился настоящий кризис, уже по инициативе Петербурга.
Как-то рано утром Ионин прислал за мною. Он получил от Обручева шифрованную телеграмму, в которой сообщалось высочайшее повеление: генералу Лесовому и капитану Ползикову немедленно выехать в Россию; если не исполнят, то с ними будет поступлено как с ослушниками воли Его Величества; это повеление приказано передать мне, для зависящих распоряжений. Повеление это было, очевидно, вызвано докладом Каульбарса и Соболева о настроении русских офицеров в Болгарии; на болгарские войска мы всегда смотрели как на часть нашей армии, как на наш авангард на Балканах; между тем, в преданности князя России появились большие сомнения, а коли русские офицеры действительно будут считать, что присяга, принесенная ими Государю, перенесена на особу князя и что их с Россией ничего не связывает, то и вся болгарская армия уходила из рук России. [145] Чтобы предупредить это и дать русским офицерам урок, было решено вызвать двух наиболее ярых приверженцев Князя.
По прочтении с Иониным упомянутой телеграммы, мы стали обсуждать, как выполнить повеление? Я раньше всего поставил вопрос — что значит немедленно? Буквально это означало через час-два, по получении лошадей; но при необходимости распорядиться имуществом, это явилось бы ненужной если не жестокостью, то шиканой*, недостойной русского правительства; с другой стороны, именно эти распоряжения имуществом могли служить предлогом для отсрочки отъезда на недели и на месяц, а это уже не отвечало бы мысли высочайшего повеления. Ионин согласился со мною и, по моему предложению, срок был назначен в двое суток. Затем Ионин написал мне официальное письмо с изложением полученного повеления с добавлением о двухсуточном сроке.
Как я уже указывал раньше, все высочайшие повеления должны были передаваться мне через князя, и помимо него я, значит, не имел права их принимать или, по крайней мере, я должен был испросить его разрешение на приведение их в исполнение. Однако, в данном случае об этом не могло быть и речи. Государь давал мне повеление и я, как солдат, должен его исполнить, хотя князь с ним, конечно, не будет согласен. Что мои отношения с князем после этого станут невозможными, не подлежало сомнению.
Взяв письмо Ионина, я отправился в Министерство, где написал предписание Ползикову и телеграмму коменданту Рущука для объявления генералу Лесовому, а затем отправился во Дворец для доклада князю. Оказалось, что тот уехал на несколько дней на охоту. Предписание было вручено Ползикову, и рущукский комендант ответил, что объявил телеграмму Лесовому.
Ползиков послал князю весть о случившемся и князь на следующий день вернулся в Софию. Я получил приказание явиться к нему на следующее утро. Вечером я был у Ионина. Он уже получил сведения (кажется, от министра-президента Цанкова), что князь потребует моей отставки и, в случае [146] отказа, — арестует. Ионин мне сказал, что от подачи в отставку я должен отказаться, сославшись на высочайшее повеление — управлять Министерством.
На следующий день я, в парадной форме, был у князя. Он меня спросил, как я решился, вопреки правилам, принять, помимо него, повеление государя? Пришлось объяснить, что высочайшее повеление своего государя я должен исполнить, а в его достоверности не было сомнения. «Да, — сказал он, — но вы добавили от себя срок!» Очевидно, он либо имел наш дипломатический шифр и читал секретные депеши Ионина, либо у него были шпионы в нашем консульстве. Я ответил, что срок был установлен во избежание произвольного толкования слова «немедленно». «Да, — сказал князь, — но я надеюсь Вы сами понимаете, что после такой бесцеремонности вы не можете оставаться в должности?» Я заявил о своей полной готовности оставить должность, — но только испросив разрешение государя, так как по его повелению управляю Министерством. «Вы имеете высочайшее повеление управлять моим Военным министерством?», — спросил удивленный князь с ударением на слове «моим».
— Да, я его имею.
— Вы имеете такое повеление? — повторил он.
— Да, я его имею.
— Вы можете мне заявить это письменно?
— Да, могу.
— Так дайте, я буду ждать до двенадцати часов. Я немедленно отправился к Ионину и передал ему содержание разговора. Ввиду дипломатического значения, которое мог получить подобный документ, я попросил Ионина, чтобы он сам набросал его. Ионин с полной готовностью согласился; но только что успел сесть к письменному столу и добыть из него телеграмму о возложении на меня управления Министерством, как доложили о приходе подполковника Котельникова.
Его приняли тотчас. Котельников, официальным тоном, сказал Ионину, что князь предложил ему быть управляющим Военным министерством, но так как в болгарских войсках много русских офицеров, то он поручил ему спросить Ионина, нет ли с его стороны препятствий? [147]
— Есть, — ответил Ионин, — должность не вакантна.
— А разве князь не князь в своем Княжестве, — спросил взволнованный Котельников, — что он не может назначить кого он хочет, из-за того, что господин Редигер...
— Полковник, я Ваш начальник, — перебил я его.
— ...из-за того, что полковник Редигер не хочет сдать должность?
Вместо ответа Ионин передал ему телеграмму. Прочтя ее, Котельников сразу завял и уже совсем иным тоном стал докладывать Ионину, что если я не уйду, то князь отошлет всех русских офицеров назад в Россию и отзовет болгарских из России, одним словом, устроит полный разрыв, причем официальным мотивом будет то, что я цеплялся за должность! Тут уж я попросил Ионина отпустить меня с миром. Пускай меня уволят; если же из Петербурга мне будет все же приказание управлять Министерством, то я немедля вновь вступлю в должность. Ионин согласился, и Котельников ушел с разрешением принять управление Министерством.
В то же день я был уволен от службы. Князь хотел мотивировать мое увольнение в указе (кажется, за ослушание), но Котельников его уговорил не делать вызова русскому правительству, я был уволен от службы без объяснения причин. Документ, который князь требовал от меня, не был составлен, и о нем больше не было речи*.
Я, с увольнением в отставку, облекся в русский сюртук и жил в Софии на покое, чаще прежнего бывая у Иониных. Число наших хороших знакомых увеличилось под конец, с переездом в Софию Решетиных. Полковник Николай Лаврентьевич Решетин заместил Лесового в должности инспектора артиллерии, он и его жена (женщина-врач) были очень милые и сердечные люди.
Каульбарс по приезду стал настаивать на моем восстановлении в должности, но князь, конечно, и слышать не хотел [148] об этом. 4 ноября 1883 года я был вновь определен в русскую службу с назначением в распоряжение Каульбарса, с содержанием начальника штаба дивизии (жалования 531 рубль и столовых 1824 рубля) и суточными в Болгарии, по два полуимпериала (41 франк 20 сантимов) в день.
Каульбарс объездил войсковые части в Болгарии, беседовал с офицерами: какие он вынес впечатления и что доносил в Петербург, я не знаю. В Софии он жил у Иониных и усердно ухаживал за женой офицера Л., молодой женщиной из Балтийских провинций; ее муж этому отнюдь не препятствовал*.
В Софии я прожил на покое более двух месяцев. Мое назначение в распоряжение Н. Каульбарса и оставление в Софии дало мне удовлетворение за полученное бесчестье — оно послужило доказательством, что я был точным исполнителем полученных из Петербурга приказаний; но дальнейшее мое пребывание в Софии было бесцельным и, пожалуй, даже вредным, так как оно только напрасно озлобляло Князя**. Поэтому была послана телеграмма в Петербург о моем отозвании. Телеграммой от 13 декабря военный министр Ванновский сообщил Каульбарсу, что я, по высочайшему повелению, вызываюсь для представления доклада о положении наших офицеров в Болгарии и по вопросу об участии их в эмеритальной кассе.
Началась укладка и сборы в путь. Очень небольшая часть имущества (например, столовый сервиз) была продана приятелям с большой уступкой. Все же остальное осталось на попечении нашего друга Арбузова для продажи после отъезда. Не продавали мы их сами потому, что хождение в дом [149] посторонних помешало бы сборам и укладке; но, пожалуй, еще больше нас побуждали поступить так две другие причины: я занимал в Софии почетное положение, которое оставил не по своей воле; если бы я сам распродавал имущество, то многие пришли бы поглазеть не на него, а на меня; самолюбие и без того было уязвлено, а тут оно еще страдало бы. Таким образом, первой причиной было самолюбие; второй же были уговоры друга Арбузова: «Брось все, я затем все продам, да еще лучше тебя, так как я могу это делать не спеша». И действительно, спешить не было надобности, так как квартира была оплачена вперед еще на несколько месяцев.
На выезд Ионин мне испросил пособие в 20 тысяч франков (8 тысяч рублей кредитками), часть которых была выдана в Софии (6 тысяч), а остальные — в Петербурге.
Мы двинулись в путь 24 декабря*. По Дунаю сообщения не было, а потому самый удобный путь был на Константинополь. Для этого надо было уехать в экипаже до Татарбазарджика, а дальше уже по железной дороге.
Поехали мы в своем ландо, на четверке наемных лошадей. Друзья выезжали за город проводить нас. Дорога была хорошая; приходилось проехать более ста верст с подъемом на Ихтиманский перевал и с длинным спуском в долину реки Марицы. В горы мы попали уже в темноте, и тут езда стала неуютной, особенно в закрытом экипаже, так как и дорога, и мосты на ней построены были без парапетов и перил и при быстрой езде на спусках брало сомнение, видит ли кучер, куда мы едем и не свернемся ли мы, ненароком, в бездну?
На границе Восточной Румелии пограничный чин потребовал паспорт. Я предъявил курьерский паспорт и он, прочтя заголовок: «Божией милостью, мы, Александр III...», сказал: «Да это и наш царь», и вернул мне паспорт.
В Татарбазарджик мы прибыли благополучно в полной темноте. Станция оказалась жалкой, с одним залом для всех пассажиров, в котором нам пришлось просидеть часа два. Поезд отошел в шесть или семь часов утра. В первом классе было мало пассажиров и мы получили отдельное купе в хвосте поезда с видом на пройденный путь. Отопления не было никакого. Я ехал в штатском платье, поверх которого [150] накинул шинель. Буфетов по дороге тоже не было. Даже на станции Филиппополь мне удалось добыть только булки. Нам дали в дорогу ветчину и коньяк. До вечера мы больше ничего не получили. Часов в шесть вечера поезд пришел в Адрианополь и там останавливался на ночь, потому что дорога считалась ненадежной для ночной езды; да и куда же торопиться. Пришлось ночевать около станции. В холодную комнату принесли мангал, а затем по моему требованию еще второй, и скоро стало тепло, так что можно было согреться, поужинать и спать.
На следующее утро мы поехали дальше и вечером были в Константинополе, где остановились в отличной гостинице «Hôtel d'Angleterre».
Закончив описание своей жизни и службы в Болгарии, мне хочется сказать несколько слов по поводу нашей политики относительно Княжества.
Она была полна ошибок. Выбор Баттенберга{47} был первой ошибкой. Никакой привязанности к России у него не было, не было у него и качеств, необходимых для князя. Ошибкой было дарование Болгарии ультра-либеральной Конституции, но еще большей — содействие князю в ее отмене. По выяснении отрицательных сторон князя, в отношении его начались шиканы*. Между тем, от этого, конечно, не могло быть толку; сменить его было нельзя, и для исправления ошибки, сделанной при его назначении, оставалось одно средство — так или иначе привязать его к России, но отнюдь не дразнить и отталкивать. Если бы и это не удалось, то оставалось только устраниться от Болгарии, отозвать своих офицеров и предоставить ей жить по-своему. Тогда нельзя было бы говорить болгарскому народу, что Россия покушается на его свободу.
Я не решаюсь утверждать, что князя можно было просто купить деньгами, хотя мне это говорили в Болгарии, но подозрения у меня есть и вот на чем они основаны.
За наши расходы по оккупации Болгарии (после войны 1877—78 гг.) Княжество должно было уплатить России [151] 32 миллиона франков, сумму совсем ничтожную по сравнению с действительно произведенными расходами. Но о действительной уплате этой суммы никто не думал, и Россия не требовала. Во время моего управления Министерством князь первый заговорил об этом долге и о том, что пора бы его выплачивать. Мне тогда же объяснили это тем, что он надеется получить от России часть этих денег.
Князь сам имел лишь ограниченные средства, судя по тому, что впоследствии жил скромно. Чтобы поправить свои дела, он сватался к богатым невестам, в том числе к двум русским — принцессе Елене Георгиевне Мекленбург-Стрелицкой и княжне Юсуповой*. Сватовство к первой шло на лад и расстроилось совершенно случайно: у ее матери, великой княгини Екатерины Михайловны, уже был назначен парадный обед, на котором обручение должно было быть провозглашено; вся царская семья уже давно собралась на обед, а князя не было — он положился на часы, стоявшие у него в кабинете, а они отставали. Когда он, наконец, приехал, великая княгиня, возмущенная его невежливостью, уже не хотела слышать о сватовстве. Княжна Юсупова, зная, что тот только добивается ее денег, просто отказала ему.
Я не думаю выставлять приведенные факты как доказательство, что князя можно было купить; но лично мне они, в связи со лживостью его характера, внушали подозрения в этом отношении.

А. Ф. Редигер "История моей жизни. Воспоминания военного министра."

Firmin
09 Авг 2017 17:27

Памфуций
09 Авг 2017 19:03

Присяга, принесенная государю, переносилась на особу князя, и государь указал, что он приказания офицерам будет давать лишь через князя.

Местните русофоби могат да разчитат на презрението ми към аргументите и доводите им, щото никога не се отрудняват да изследват нещата откъм руската гледна точка. Разбираемо е - не им плащат за такива тежки трудове.