Василий Гросман: Голодомора (гладната смърт) в Украйна 1932-33
Отиди на страница:
Василий Гроссман Все течет ...И думали мы, что нет хуже кулацкой судьбы. Ошиблись! По деревенским топор ударил, как они стояли все, от мала до велика. Голодная казнь пришла. А я тогда уже не полы мыла, а счетоводом стала. И меня как активистку послали на Украину для укрепления колхоза. У них, нам объясняли, дух частной собственности сильней, чем в Рэсэфэсэр. И правда, у них еще хуже, чем у нас дело шло. Послали меня недалеко, мы ведь на границе с Украиной, - трех часов езды от нас до этого места не было. А место красивое. Приехала я туда - люди как люди. И стала я в правлении ихнем счетоводом. Я во всем, мне кажется, разобралась. Меня, видно, недаром старик министром назвал. Это я тебе только так говорю, потому что тебе - как себе, а постороннему человеку я никогда не похвастаюсь про себя. Всю отчетность я без бумаги в голове держала. И когда инструктаж был, и когда наша тройка заседала, и когда руководство водку пило, я все разговоры слушала. Как было? После раскулачивания очень площади упали и урожайность стала низкая. А сведения давали - будто без кулаков сразу расцвела наша жизнь. Сельсовет врет в район, район - в область, область - в Москву. И докладывают про счастливую жизнь, чтобы Сталин порадовался: в колхозном зерне вся его держава купаться будет. Поспел первый колхозный урожай, дала Москва цифры заготовки. Все как нужно: центр - областям, области - по районам. И нам дали в село заготовку - и за десять лет не выполнить! В сельсовете и те, что не пили, со страху перепились. Видно, Москва больше всего на Украину понадеялась. Потом на Украину и больше всего злобы было. Разговор-то известный: не выполнил - значит, сам недобитый кулак. Конечно, поставки нельзя было выполнить - площади упали, урожайность упала, откуда же его взять, море колхозного зерна? Значит - спрятали! Недобитые кулаки, лодыри. Кулаков убрали, а кулацкий дух остался. Частная собственность у хохла в голове хозяйка. Кто убийство массовое подписал? Я часто думаю - неужели Сталин? Я думаю, такого приказа, сколько Россия стоит, не было ни разу. Такого приказа не то что царь, но и татары, и немецкие оккупанты не подписывали. А приказ - убить голодом крестьян на Украине, на Дону, на Кубани, убить с малыми детьми. Указание было забрать и семенной фонд весь. Искали зерно, как будто не хлеб это, а бомбы, пулеметы. Землю истыкали штыками, шомполами, все подполы перекопали, все полы повзламывали, в огородах искали. У некоторых забирали зерно, что в хатах было, - в горшки, в корыта ссыпаны. У одной женщины хлеб печеный забрали, погрузили на подводу и тоже в район отвезли. Днем и ночью подводы скрипели, пыль над всей землей висела, а элеваторов не было, ссыпали на землю, а кругом часовые ходят. Зерно к зиме от дождя намокло, гореть стало - не хватило у советской власти брезента мужицкий хлеб прикрыть. А когда еще из деревень везли зерно, кругом пыль поднялась, все в дыму: и село, и поле, и луна ночью. Один с ума сошел: горим, небо горит, земля горит! Кричит! Нет, небо не горело, это жизнь горела. Вот тогда я поняла: первое для советской власти - план. Выполни план! Сдай разверстку, поставки! Первое дело - государство. А люди - нуль без палочки. Отцы и матери хотели детей спасти, хоть немного хлеба спрятать, а им говорят: у вас лютая ненависть к стране социализма, вы план хотите сорвать, тунеядцы, подкулачники, гады. Не план сорвать, детей хотели спасти, самим спастись. Кушать ведь людям нужно. Рассказать я все могу, только в рассказе слова, а это ведь жизнь, мука, смерть голодная. Между прочим, когда забирали хлеб, объясняли активу, что з фондов кормить будут. Неправда это была. Ни зерна голодным не дали. Кто отбирал хлеб, большинство свои же, из РИКа, из райкома, ну комсомол, свои же ребята, хлопцы, конечно, милиция, энкаведе, кое-где даже войска были, я одного мобилизованного московского видела, но он не старался как-то, все стремился уехать... И опять, как при раскулачивании, люди все какие-то обалделые, озверелые стали. Гришка Саенко, милиционер, он на местной, деревенской, был женат и приезжал гулять на праздники - веселый, и хорошо танцевал танго и вальс, и пел украинские песни деревенские. А тут к нему подошел дедушка совсем седенький и стал говорить: "Гриша, вы нас всех защищаете, это хуже убийства, почему рабоче-крестьянская власть такое против крестьянства делает, чего царь не делал..." Гришка пихнул его, а потом пошел к колодцу руки мыть, сказал людям: "Как я буду ложку рукой брать, когда я этой паразитской морды касался". А пыль - и ночью и днем пыль, пока хлеб везли. Луна - вполнеба - камень, и от этой луны все диким кажется, и жарко так ночью, как под овчиной, и поле, хоженое-перехоженное, как смертная казнь, страшное. И люди стали какие-то растерянные, и скотина какая-то дикая, пугается, мычит, жалуется, и собаки выли сильно по ночам. И земля потрескалась. Ну вот, а потом осень пришла, дожди, а потом зима снежная. А хлеба нет. И в райцентре не купишь, потому что карточная система. И на станции не купишь, в палатке, - потому что военизированная охрана не подпускает. А коммерческого хлеба нет. С осени стали нажимать на картошку, без хлеба быстро она пошла. А к рождеству начали скотину резать. Да и мясо это на костях, тощее. Курей порезали, конечно. Мясцо быстро подъели, а молока глоточка не стало, во всей деревне яичка не достанешь. А главное - без хлеба. Забрали хлеб у деревни до последнего зерна. Ярового нечем сеять, семенной фонд до зернышка забрали. Вся надежда на озимый. Озимые под снегом еще, весны не видно, а уж деревня в голод входит. Мясо съели, пшено, что было, подъедают вчистую, картошку, у кого семьи большие, съели всю. Стали кидаться ссуды просить - в сельсовете, в район. Не отвечают даже. А доберись до района, лошадей нет, пешком по большаку девятнадцать километров. Редактирано от - Чичо Фичо на 05/3/2006 г/ 17:08:18 |
| Ужас сделался. Матери смотрят на детей и от страха кричать начинают. Кричат, будто змея в дом вползла. А эта змея - смерть, голод. Что делать? А в голове у селян только одно - что бы покушать. Сосет, челюсти сводит, слюна набегает, все глотаешь ее, да слюной не накушаешься. Ночью проснешься, кругом тихо: ни разговору, ни гармошки. Как в могиле, только голод ходит, не спит. Дети по хатам с самого утра плачут - хлеба просят. А что мать им даст - снегу? А помощи ни от кого. Ответ у партийных один - работать надо было, лодырничать не надо было. А еще отвечали: у себя самих поищите, в вашей деревне хлеба закопано на три года. Но зимой еще настоящего голода не было. Конечно, вялые стали, животы вздуло от картофельных очистков, но опухших не было. Стали желуди из-под снега копать, сушили их, а мельник развел жерновы пошире, молол желуди на муку. Из желудей хлеб пекли, вернее, лепешки. Они темные очень, темнее ржаного хлеба. Кое-кто добавлял отрубей или картофельных очистков толченых. Желуди быстро кончились - дубовый лесок небольшой, а в него сразу три деревни кинулись. А приехал из города уполномоченный и в сельсовете говорил нам: вот паразиты, из-под снега голыми руками желуди таскают, только бы не работать. В школу старшие классы почти до самой весны ходили, а младшие зимой перестали. А весной школа закрылась - учительница в город уехала. И с медпункта фельдшер уехал - кушать стало нечего. Да и не вылечишь голода лекарством. Деревня одна осталась - кругом пустыня и голодные в избах. И представители разные из города ездить перестали - чего ездить? Взять с голодных нечего, значит, и ездить не надо. И лечить не надо, и учить не надо. Раз с человека держава взять ничего не может, он становится бесполезный. Зачем его учить да лечить? Сами остались, отошло от голодных государство. Стали люди по деревне ходить, просить друг у друга, нищие у нищих, голодные у голодных. У кого детей поменьше или одинокие, у таких кое-что к весне оставалось, вот многодетные у них и просили. И случалось, давали горстку отрубей или картошек парочку. А партийные не давали - и не от жадности или по злобе, боялись очень. А государство зернышка голодным не дало, а оно ведь на крестьянском хлебе стоит. Неужели Сталин про это знал? Старики рассказывали: голод бывал при Николае - все же помогали, и в долг давали, и в городах крестьянство просило Христа ради, и кухни такие открывали, и пожертвования студенты собирали. А при рабоче-крестьянском правительстве зернышка не дали, по всем дорогам заставы - войска, милиция, энкаведе - не пускают голодных из деревень, к городу не подойдешь, вокруг станций охрана, на самых малых полустанках охрана. Нету вам, кормильцы, хлеба. А в городе по карточкам рабочим по восемьсот грамм давали. Боже мой, мыслимо ли это - столько хлеба - восемьсот грамм! А деревенским детям ни грамма. Вот как немцы - детей еврейских в газу душили: вам не жить, вы жиды. А здесь совсем не поймешь - и тут советские, и тут советские, и тут русские, и тут русские, и власть рабоче-крестьянская, за что же эта погибель? А когда снег таять стал, вошла деревня по горло в голод. Дети кричат, не спят: и ночью хлеба просят. У людей лица, как земля, глаза мутные, пьяные. И ходят сонные, ногой землю щупают, рукой за стенку держатся. Шатает голод людей. Меньше стали ходить, все больше лежат. И все им мерещится - обоз скрипит, из райцентра прислал Сталин муку - детей спасать. Бабы крепче оказались мужчин, злее за жизнь цеплялись. А досталось им больше - дети кушать у матерей просят. Некоторые женщины уговаривают, целуют детей: "Ну не кричите, терпите, где я возьму?" Другие как бешеные становятся: "Не скули, убью!" - и били чем попало, только бы не просили. А некоторые из дому выбегали, у соседей отсиживались, чтобы не слышать детского крика. К этому времени кошек и собак не осталось - забили. И ловить их было трудно - они опасались людей, глаза дикие у них стали. Варили их, жилы одни сухие, из голов стюдень вываривали. Снег стаял, и пошли люди опухать, пошел голодный отек - лица пухлые, ноги как подушки, в животе вода, мочатся все время - на двор не успевают выходить. А крестьянские дети: видел ты, в газете печатали - дети в немецких лагерях? Одинаковы: головы, как ядра, тяжелые, шеи тонкие, как у аистов, на руках и на ногах видно, как каждая косточка под кожей ходит, как двойные соединяются, весь скелет кожей, как желтой марлей, затянут. А лица у детей старенькие, замученные, словно младенцы семьдесят лет на свете уж прожили, а к весне уж не лица стали: то птичья головка с клювиком, то лягушечья мордочка - губы тонкие, широкие, третий как пескарик - рот открыт. Нечеловеческие лица, а глаза, господи! Товарищ Сталин, боже мой, видел ты эти глаза? Может быть, и в самом деле он не знал, он ведь статью написал про головокружение. Чего только не ели - мышей ловили, крыс ловили, галок, воробьев, муравьев, земляных червей копали, стали кости на муку толочь, кожу, подошву, шкуры старые вонючие на лапшу резали, клей вываривали. А когда трава поднялась, стали копать корни, варить листья, почки, все в ход пошло - и одуванчик, и лопух, и колокольчики, и иван-чай, и сныть, и борщевик, и крапива, и очиток... Липовый лист сушили, толкли на муку, но у нас липы мало было. Лепешки из липы зеленые, хуже желудовых. А помощи нет! Да тогда уж не просили! Я и теперь, когда про это думать начинаю, с ума схожу, - неужели отказался Сталин от людей? На такое страшное убийство пошел. Ведь хлеб у Сталина был. Значит, нарочно убивали голодной смертью людей. Не хотели детям помочь. Неужели Сталин хуже Ирода был? Неужели, думаю, хлеб до зерна отнял, а потом убил людей голодом. Нет, не может такого быть! А потом думаю: было, было! И тут же - нет, не могло того быть! Вот когда еще не обессилели, ходили полем к железной дороге, не на станцию, на станцию охрана не допускала, а прямо на пути. Когда идет скорый поезд Киев - Одесса, на колени становятся и кричат: хлеба, хлеба! Некоторые своих страшных детей поднимают. И, случалось, бросали люди куски хлеба, объедки разные. Пыль уляжется, отгрохочет, и ползает деревня вдоль пути, корки ищет. Но потом вышло распоряжение, когда поезд через голодные области шел, охрана окна закрывала и занавески спускала. Не допускала пассажиров к окнам. Да и сами деревенские ходить перестали - сил не стало не то что до рельсов дойти, а из хаты во двор выползти. Я помню, один старик принес председателю кусок газеты, подобрал его на путях. И там заметка: француз приехал, министр знаменитый, и его повезли в Днепропетровскую область, где самый страшный мор был, еще хуже нашего, там люди людей ели, и вот в село его привезли, в колхозный детский садик, и он спрашивает: "Что вы сегодня на обед кушали?", а дети отвечают: "Куриный суп с пирожком и рисовые котлеты". Я сама читала, вот как сейчас вижу этот кусок газеты. Что ж это? Убивают, значит, на тихаря миллионы людей и весь свет обманывают! Куриный суп, пишут! Котлеты! А тут червей всех съели. А старик председателю сказал: при Николае на весь свет газеты про голод писали - помогите, крестьянство гибнет. А вы, ироды, театры представляете! Редактирано от - Чичо Фичо на 05/3/2006 г/ 07:29:01 |
| Завыло село, увидело свою смерть. Всей деревней выли - не разумом, не душой, а как листья от ветра шумят или солома скрипит. И тогда меня зло брало - почему они так жалобно воют, уж не люди стали, а кричат так жалобно. Надо каменной быть, чтобы слушать этот вой и свой пайковый хлеб кушать. Бывало, выйду с пайкою в поле, и слышно: воют. Пойдешь дальше, вот-вот, кажется, стихло, пройду еще, и опять слышнее становится, - это уж соседняя деревня воет. И кажется, вся земля вместе с людьми завыла. Бога нет, кто услышит? Мне один энкаведе сказал: "Знаешь, как в области ваши деревни называют: кладбища суровой школы". Но я сперва не поняла этих слов. А погода какая стояла хорошая! В начале лета шли дожди, такие быстрые, легкие, солнце жаркое вперемешку с дождем, - и от этого пшеница стеной стояла, топором ее руби, и высокая, выше человеческого роста. В это лето радуги сколько я нагляделась, и грозы, и дождя теплого, цыганского. Гадали все зимой, будет ли урожай, стариков расспрашивали, приметы перебирали - вся надежда была на озимую пшеницу. И надежда оправдалась, а косить не смогли. Зашла я в одну избу. Люди лежат то ли еще дышат, то ли уже не дышат, кто на кровати, кто на печке, а хозяйская дочь, я ее знала, лежит на полу в каком-то беспамятстве зубами грызет ножку табуретки. И так страшно это - услышала она, что я вошла, не оглянулась, а заворчала, как собаки ворчат, если к ним подходят когда они кость грызут. Пошел по селу сплошной мор. Сперва дети, старики, потом средний возраст. Вначале закапывали, потом уж не стали закапывать. Так мертвые и валялись на улицах, во дворах, а последние в избах остались лежать. Тихо стало. Умерла вся деревня. Кто последним умирал, я не знаю. Нас, которые в правлении работали, в город забрали. Попала я сперва в Киев. Стали как раз в эти дни коммерческий хлеб давать. Что делалось! Очереди по полкилометра с вечера становились. Очереди, знаешь, разные бывают - в одной стоят, посмеиваются, семечки грызут, в другой номера на бумажках списывают, в третьей, где не шутят, на ладони пишут либо на спине мелом. А тут очереди особые - я таких больше не видела. Друг дружку обхватывают за пояс и стоят один к одному. Если кто оступится, всю очередь шатнет, как волна по ней проходит. И словно танец начинается - из стороны в сторону. И все сильней качаются. Им страшно, что не хватит силы за передового цепляться и руки разожмутся, и от этого страха женщины кричать начинают, и так вся очередь воет, и кажется, они с ума посходили - поют да танцуют. А то шпана в очередь врывается: смотрят, где цепь легче порвать. И когда шпана подходит, все снова воют от страха, а кажется, что они поют. В очереди за коммерческим хлебом стоял народ городской - лишенцы, беспаспортные, ремесло - либо пригородные. А из деревни ползет крестьянство. На вокзалах оцепление, все составы обыскивают. На дорогах всюду заставы - войска, энкаведе, а все равно добираются до Киева - ползут полем, целиной, болотами, лесочками, только бы заставы миновать на дорогах. На всей земле заставы не поставишь. Они уж ходить не могут, а только ползут. Народ спешит по своим делам, кто на работу, кто в кино, трамваи ходят, а голодные среди народа ползут - дети, дядьки, дивчины, и кажется, это не люди, какие-то собачки или кошечки паскудные на четвереньках. А оно еще хочет по-человечески, стыд имеет, дивчина ползет опухшая, как обезьяна, скулит, а юбку поправляет, стыдается, волосы под платок прячет - деревенская, первый раз в Киев попала. Но это счастливые доползли, один на десять тысяч. И все равно им спасения нет - лежит голодный на земле, шипит, просит, а кушать он не может, краюшка рядом, а он уже ничего не видит, доходит. По утрам ездили платформы, битюги, собирали которые за ночь умерли. Я видела одну платформу - дети на ней сложены. Вот как я говорила - тоненькие, длинненькие, личики, как у мертвых птичек, клювики острые. Долетели эти пташки до Киева, а что толку? А были среди них - еще пищали, головки, как налитые, мотаются. Я спросила возчика, он рукой махнул: пока довезу до места - притихнут. Я видела: дивчина одна поползла поперек тротуара, ее дворник ногой ударил, она на мостовую скатилась. И не оглянулась даже, ползет быстро, быстро, старается, откуда еще сила. И еще платье отряхивает, запылилось, видишь. А я в этот день газету московскую купила, прочла статью Максима Горького, что детям нужны культурные игрушки. Неужели Максим Горький не знал про тех детей, что битюги на свалку вывозили, - им, что ли, игрушки? А может быть, он знал? И так же молчал, как все молчали. И так же писал, как те писали, - будто эти мертвые дети едят куриный суп. Мне этот ломовой сказал: больше всего мертвых возле коммерческого хлеба - сжует опухший кусочек и готов. Запомнился мне Киев этот, хоть я там всего три дня пробыла. Вот что я поняла. Вначале голод из дому гонит. В первое время он, как огонь, печет, терзает, и за кишки, и за душу рвет, - человек и бежит из дому. Люди червей копают, траву собирают, видишь, даже в Киев прорывались. И все из дому, все из дому. А приходит такой день, и голодный обратно к себе в хату заползает. Это значит - осилил голод, и человек уж не опасается, ложится на постель и лежит. И раз человека голод осилил, его не подымешь, и не только оттого, что сил нет, - нет ему интереса, жить не хочет. Лежит себе тихо - и не тронь его. И есть голодному не хочется, мочится все время и понос, и голодный становится сонный, не тронь его, только бы тихо было. Лежат голодные и доходят. Это рассказывали и военнопленные - если ложится пленный боец на нары, за пайкой не тянется, значит, конец ему скоро. А на некоторых безумие находило. Эти уж до конца не успокаивались. Их по глазам видно - блестят. Вот такие мертвых разделывали и варили и своих детей убивали и съедали. В этих зверь поднимался, когда человек в них умирал. Я одну женщину видела, в райцентр ее привезли под конвоем - лицо человечье, а глаза волчьи. Их, людоедов, говорили, расстреливали всех поголовно. А они не виноваты, виноваты те, что довели мать до того, что она своих детей ест. Да разве найдешь виноватого, кого ни спроси. Это ради хорошего, ради всех людей матерей довели. Я тогда увидела - всякий голодный, он вроде людоед. Мясо сам с себя объедает, одни кости остаются, жир до последней капельки. Потом он разумом темнеет - значит, и мозги свои съел. Съел голодный себя всего. Еще я думала - каждый голодный по-своему умирает. В одной хате война идет, друг за другом следят, друг у дружки крохи отнимают. Жена на мужа, муж против жены. Мать детей ненавидит. А в другой хате любовь нерушимая. Я знала одну такую, четверо детей, - она и сказки им рассказывает, чтобы про голод забыли, а у самой язык не ворочается, она их на руки берет, а у самой уж силы нет пустые руки поднять. А любовь в ней живет. И замечали люди - где ненависть, там скорей умирали. Э, да что любовь, тоже никого не спасла, вся деревня поголовно легла. Не осталось жизни. Я узнала потом - тихо стало в деревне нашей. И детей не слышно. Там уж ни игрушек, ни супа куриного не надо. Не выли. Некому. Узнала, что пшеницу войска косили, только красноармейцев в мертвую деревню не допускали, в палатках стояли. Им объясняли, что эпидемия была. Но они жаловались, что от деревень запах ужасный шел. Войска и озимые посеяли. А на следующий год привезли переселенцев из Орловской области - земля ведь украинская, чернозем, а у орловских всегда недород. Женщин с детьми оставили возле станции в балаганах, а мужчин повели в деревню. Дали им вилы и велели по хатам ходить, тела вытаскивать - покойники лежали, мужчины и женщины, кто на полу, кто на кроватях. Запах страшный в избах стоял. Мужики себе рты и носы платкамизавязывали - стали вытаскивать тела, а они на куски разваливаются. Потом закопали эти куски за деревней. Вот тогда я поняла - это и есть кладбище суровой школы. Когда очистили от мертвых избы, привели женщин полы мыть, стены белить. Все сделали, как надо, а запах стоит. Второй раз побелили и полы наново глиной мазали - не уходит запах. Не смогли они в этих хатах ни есть, ни спать, вернулись в Орловскую обратно. Но, конечно, земля пустой не осталась - земля ведь какая! Редактирано от - Чичо Фичо на 05/3/2006 г/ 17:49:14 |
Още като видя писачите в темата -- Чичо Фичо и Геноссе Гросс-Ман ми става ясно за """ истините """ които ще се пишат тука  .Има ДЕМОГРАФСКИ ДАННИ - населението на Русия , Англия , САЩ, Китай които показват. 1 ) Русия при Сталин РАСТЕ ( по население ) по- бързо от Англия, Франция, Германия . Значи въпреки гладът и репресиите , Сталин е убил, репресирал и уморил от ГЛАД по- малко руснаци, украинци , кавказци отколкото Чембърлейн и Чърчил са избили англичани, шотландци, уелсци и нещастни Северо Ирландци. Сметнето сами - Русия - 150 нараства на 210 МИЛИОНА + 60 МИЛИОНА. Англия и Франция от 45 нараства на 55 Милиона + 10 илиона  .Нарастване 6 към 1 при население в началото 3 към 1. Ясно е, че Даладие, Петен и Де Гол с а репресирали и избили 2 пъти повече французи отколкото Сталин съветски граждани. 2 ) Има ДЕМОГРАФСКА КРИВА - населението на една държава . При война, репресии или глад наборите в тия години са по- малко отколкото в следвоенните години . В русия наборите най- активно участвали във войната са действително по- малобройни, после следва БЕБЕ БУМ. При Горбачов и демократа Гайдар има почти гражданска война, крминални убийства и демографски СРИВ. Същото важи днес за УКРАЙНА - сразена от ОРАНЖЕВАТА ЧУМА . Не при Сталин , а при УСченко нещастното население на Украйна гладува, мръзне и НАМАЛЯВА със МИЛИОНИ. Геноссе ГроссМан може да пише глупостите си колкото си иска, но не може да се позовава на ФАКТИ. |
Това момченце е етиопче, но така били и украинчетата на село в 1933 г.. За съжаление нямало фотографи.  Най-зле били засегнати източна и южна Украйна, които гласуваха за Янукович. Запорожието и брега на Азовско море е където десетина години по-рано още върлувала махновщината, толкова омразна на Сталин. Днепропетровск, родния край на Брежнев, също се споменава в разказа като много по-лошо място. * Но руските Дон и Кубан също доста поизмрели от глад, тъкмо когато в Европа се радвали на филма "Кубански казаци", възпяващ колхозното избилие с камари лъскави картонени ябълки. Един будала селянин статист понечил да захапе една и устата му се напълнила с папие-маше. * В момента, в който Червената армия и НКВД не давали на умиращите от глад селяни да излизат от селата, съветските хора пеели "Я другой такой странъй не знаю где так вольно дъйшит человек". "Молодъйм везде у нас дорога, старикам везде у нас почет". |
| Гросман е руски евреин от град Бердичев, Украйна. Автор е на разказа, по който е направен съветския филм "Комисарката" - за червената тетя комисарка, която роди бебе и остана да живее с едно еврейско еснафско семейство в Бердичев през гражданската война. Много хубав филм. * Гросман не бил антисоветчик - напротив, бил доброволец в Отечествената война, фронтови кореспондент, написал стотици страници за "святата Червена армия", първия журналист, влязъл в освободената Треблинка (пуснах онзи ден линк до разказа му за лагера на смъртта до Варшава, който бил използван като материал на обвинението на Нюрнбергския процес). Преди това минал през Бердичев, дето майка му била убита от немците заедно с всички 30 хил. евреи от града (има разказ и за това), и през цяла средна и западна Украйна, дето някога еврейското население било до 50% (черта оседлости). Преди това бил в Сталинград и написал някои от най-известните репортажи за героизма на Червената армия. Иля Еренбург бил във възторг от него. * След войната Гросман почнал да забелязва и съветската действителност. Неговите романи били написани преди Солженициновия "Иван Денисович", но никога не били напечатани - лично Суслов се занимавал с него и го кастрел, че обезсмислял целия СССР. Солженицин писал само за лагерите, а Гросман - и за цялата съветска действителност, вкл. за преследването на евреите от Сталин след 1948. Той пише, че съветската соц.-реалист. литература била средновековна, условна, теологична, без никаква връзка с реалността, която уж реалистично описвала. Романите за руското село в 30-те оприличава на буколическите романи във Франция в 18 в., в навечерието на революцията, дето красиви стройни овчари свирели с флейти и кипри овчарки танцували на палци на зелени полянки сред бели овчици с небесносини панделки. Редактирано от - Чичо Фичо на 05/3/2006 г/ 17:49:55 |
| Нажмите здесь П О С Т А Н О В А (Постановление) ВЕРХОВНОЇ РАДИ УКРАЇНИ (на Върховния съвет) Про Звернення (декларация) до Українського народу учасників спеціального засідання Верховної Ради України 14 травня 2003 року щодо вшанування (за честване) пам'яті жертв голодомору 1932-1933 років ... ЗВЕРНЕННЯ (Декларация) до Українського народу учасників спеціального засідання Верховної Ради України щодо вшанування пам'яті жертв голодомору 1932-1933 років Ми, учасники спеціального засідання Верховної Ради України, керуючись ідеалами гуманізму і соціальної справедливості, відстоюючи права людини і громадянина з позицій загальнолюдських цінностей, звертаємося до Українського народу - громадян України усіх національностей - у рік трагічної дати у нашій історії - 70-річчя (70-годишнината) голодомору, організованого сталінським тоталітарним режимом. ... |
| Чичо Фичо "" Гросман е руски евреин от град Бердичев, Украйна. Автор е на разказа, по който е направен съветския филм "Комисарката" - за червената тетя комисарка, ... Гросман не бил антисоветчик - напротив, ... .. Преди това бил в Сталинград и написал някои от най-известните репортажи за героизма на Червената армия. Иля Еренбург бил във възторг от него. "" ГроссМан ще напише това за което му се плати. Ако Хитлер беше спечелил, и ГросМан би успял да се преименува в ГроссДойч , то щеше да възпее в произведенията си Хитлеристката Армия Освободителка и нейния героизъм в Сталинград. Така стана , че американските монополи забогатяха от кръвта на Европейците и ГроссМан по семейна традиция обслужва Най- Богатите. Където е парата , там са и ГолдМан и ГроссМан . Когато Велик Китай отново стане първа държава на земното кълбо, синът му ГросСинБао ще описва нещастията на избитите индиянци и негри от североамериканските империалисти. Хубаво е, че имаме снимки на гладуващите етиопци, лошо е, че нямаме снимки на уж гладуващи украници, грузинци , чеченци и т. н. Но поне днес все още ги има тия народи и те живеят на земите на дедите си. А стотиците индиянски племена вече ги няма. Те населяват Вечно Зелените Небесни Поля. |
Гладно етиопче от втората половина на 20ти век - аргумент за глада в Украйна 30-те  Чичо , срам , скруполи  Ба-а-а-а ... таквиз морални категории у теб |
| Ето още един коментар към снимката на Гладуващото етиопче -Цитатът е от книгата на убедения расист, съветник на президентите Никсън и Рейгън, двукратният кандидат за Президент от Републиканската Партия през 1992 и 1996 год. - Патрик Дж. Бюкенен. Натиснете тук Кандидат президента - Патрик дж. Бюкенен цитира еврейската общественничка - Сюзън Зонтаг - Susan Sontag *** “Белая раса - рак на теле человечества”, - написала в 1967 году Сьюзен Зонтаг , “повивальная бабка” революции. “Белая раса, и только она одна... виновата в уничтожении множества посмевших поднять голову цивилизаций... Америка основана на геноциде... Это до умопомрачения расистская страна... Истина в том, что Моцарт, Паскаль, Булева алгебра, Шекспир, парламентский строй, архитектура барокко, эмансипация женщин, Кант, Маркс и балеты Баланчина никогда не смогут возместить ущерб, причиненный западной цивилизацией остальному миру” .  |
Коя е тая Сюзън ЗОНТАГ  Да не би да е съветски или руски АГЕНТ ?!? НЕ Сюзън Зонтаг е родена в ... ... 1933 год в ... ... НЮ ЙОРК През 2004 год общественничката Сюзън Зонтаг умира на 71 год. възраст в НЮ ЙОРК . Както виждаме, в ню Йорк има и хора, които не се страхуват да кажат ИСТИНАТА !!! |
| Сюзан е американска комунистка и известна писателка. * Душански, ти отричаш ли Голодомора? Мук-идиотски, а ти? Жертвите се оценяват от 1-2 милиона, през 4-5 и дори до 10 милиона (!!!) В някои области на Украйна смъртността в 1933 била 9-10 пъти над нормалната. В мирно време, урожайна година в черноземна Украйна - житницата на СССР, с висока изкласила пшеница на къра, която нямало кой да ожъне - хората мрели от глад по къщите. Дошла Червената армия на бригада да жъне. * Темата за канибализма по време на Голодомора е известна и в САЩ и винаги се слага до случаите на канибализъм в Америка - по време на Oregon Trail. От Данте помним за един граф Уголино в ада, който си изял децата. |
В газетах стали печататься фельетоны, разоблачавшие карьеристов, жуликов, мошеннически получивших дипломы и ученые степени; врачей, преступно жестоко обращавшихся с больными детьми и роженицами; инженеров, строивших вместо больниц и школ дачи для своей родни. Почти все разоблаченные в фельетонах были евреями, и газеты с особой старательностью приводили их имена и отчества: "Сруль Нахманович... Хаим Абрамович... Израиль Менделевич..." Если в рецензии критиковалась книга, написанная евреем, носящим русский литературный псевдоним, то рядом в скобках печаталась еврейская фамилия автора. Казалось, в СССР одни лишь евреи воруют, берут взятки, преступно равнодушны к страданиям больных, пишут порочные и халтурные книги. Николай Андреевич видел, что фельетоны эти нравятся не только дворникам и пьяным пассажирам пригородных электричек. Его эти фельетоны возмущали, но в то же время он раздражался против своих друзей евреев, относившихся к этим писулькам так, словно пришел конец света. Они жаловались, что талантливую еврейскую молодежь не принимают в аспирантуру, что евреев не принимают на физический факультет университета, не берут на работу в министерства, в тяжелую да и в легкую промышленность, что кончивших вуз евреев засылают на особо далекую периферию. Говорили, что под сокращения попадали почти всегда одни лишь евреи. Конечно, все это действительно было, но евреям мерещился какой-то грандиозный государственный план, обрекавший их на голод, вырождение, гибель. А Николай Андреевич считал, что суть дела просто в неприязненном отношении к евреям части партийных и советских работников и что отделы кадров и вузовские приемочные комиссии никаких инструкций но поводу евреев не получают. Сталин не был антисемитом и, вероятно, не знал об этих делах. Да и не одни только евреи пострадали, досталось и старцу Чурковскому, и Пыжову, и Радионову. Мандельштама, возглавлявшего научную часть института, сделали сотрудником в том же отделе, где работал Николай Андреевич. Он все же мог продолжать работу, а докторская степень давала ему возможность получать большое жалованье. Но после того, как в "Правде" появилась редакционная без подписи статья о театральных критиках-космополитах - Гурвиче, Юзовском и других, издевавшихся над русским театром, началась широкая кампания по разоблачению космополитов во всех областях искусства и науки, и Мандельштама объявили антипатриотом. Кандидат наук Братова написала в стенной газете статью: "Иван, не помнящий родства"; она начиналась словами: "Из дальних странствий возвратись, Марк Самуилович Мандельштам предал забвению принципы русской советской науки..." Николай Андреевич поехал к Мандельштаму домой, тот был тронут, печален, и его надменная жена уж не казалась такой надменной. Они пили водку, Мандельштам ругал матерными словами Братову - свою ученицу, запустив руки в волосы, горевал, почему его учеников, талантливых мальчиков евреев, гонят из науки. - Что ж, им в палатках галантереей торговать? - спрашивал он. - Да не нужно волноваться, будет работа у всех, и у вас, и у Хавкина, и даже у лаборантки Анечки Зильберман, - шутливо сказал Николай Андреевич, - образуется, у всех будет хлеб, да еще с икоркой. - Боже мой, - сказал Мандельштам, - разве речь об икорке, речь о человеческом достоинстве. Но насчет Хавкина Николай Андреевич ошибся, с Хавкиным дело повернулось в плохую сторону. Вскоре после того, как в газетах появилось сообщение о врачах-убийцах, Хавкнна арестовали. Сообщение о том, что ученые медики, артист Михоэлс совершили чудовищные преступления, потрясло всех. Казалось, черный туман стоит над Москвой и заползает в дома, в школы, заползает в человеческие сердца. В заметке "Хроника" на четвертой газетной полосе было сказано, что все обвиняемые врачи признали на следствии свою вину, - значит, нет сомнения - они преступники. И все же это казалось немыслимым, трудно было дышать, заниматься своим делом, зная о том, что профессора, академики стали убийцами Жданова и Щербакова, отравителями. Николай Андреевич вспоминал милого Вовси, замечательного актера Михоэлса, и казалось невероятным, немыслимым преступление, в котором их обвиняли. Но ведь они признались! Если они не виновны, а признали себя виновными, надо предполагать другое преступление, еще более ужасное, чем то, в котором их обвиняли, - преступление против них. Даже думать об этом было страшно. Надо было обладать отвагой, чтобы усомниться в их вине, - ведь тогда преступники - руководители социалистического государства, тогда преступник Сталин. Знакомые врачи рассказывали, что работать в больницах и поликлиниках стало мучительно тяжело. Больные под влиянием ужасных официальных сообщений сделались подозрительными, многие отказывались лечиться у врачей евреев. Лечащие врачи рассказывали, что от населения поступает масса жалоб и доносов на умышленно недобросовестное лечение. В аптеках покупатели подозревали фармацевтов в попытках подсунуть им ядовитые лекарства; в трамваях, на базарах, в учреждениях рассказывали, что в Москве закрыто несколько аптек, в которых аптекари евреи - агенты Америки - продавали пилюли с высушенными вшами; рассказывали, что в родильных домах заражают новорожденных и рожениц сифилисом, а в зубоврачебных амбулаториях прививают больным рак челюсти и языка. Рассказывали о спичечных коробках со смертельно ядовитыми спичками. Некоторые люди вспоминали обстоятельства смерти давно умерших родственников, писали заявления в органы безопасности с требованием расследований и привлечения к ответственности евреев врачей. Особенно печально было, что всем этим слухам верили не только дворники, полуграмотные и полупьяные грузчики и шоферы, но и некоторые доктора наук, писатели, инженеры, студенты. Эта всеобщая подозрительность казалась Николаю Андреевичу невыносимой. Лаборантка - большеносая Анна Наумовна - приходила на работу бледная, с сумасшедшими, расширенными глазами; однажды она рассказала, что ее квартирная соседка, работавшая в аптеке, по рассеянности отпустила больному не то лекарство, и когда ее вызвали для объяснений, охваченная ужасом, покончила самоубийством, оставив двух сирот - дочь, студентку музыкального техникума, и сына школьника. Анна Наумовна теперь ходила на работу пешком - в трамваях пьяные затевали с ей разговоры о евреях врачах, убивших Жданова и Щербакова. Николай Андреевич испытывал гадливое чувство к новому директору института Рыськову. Рыськов говорил, что пора очистить русскую науку от нерусских имен, однажды сказал: "Пришел конец жидовской синагоге, если бы вы только знали, как я их ненавижу". |
| Тежък и мъчителен беше животът на Евреите с лошата Русия. Все лекари, аптекари, професори, музиканти, художници, учители , политици - тежък мръсен тьруд. Руснаците НЕ им разрешаваха да работят като колхозници, работници , миньори. Репресиите се изразяваха и в това, че в Историята на Русия НЯМА нито един евреин - МИНЬОР. Истинска дискриминация и подтисничество. Виж нашите емигранти в САЩ блаженстват  . Особенно студентите които успяха да се уредят на капиталистически бригади в Канзас. Там трудът е ПЕСЕН. Да изпълним и преизпълним Каубойските норми. За нашето ЩАСТЛИВО бригадирско детитво и студенчество в Прериите. Наистина , колко жалко, че като студент НЯМАХ щастието да събирам картофи в Колорадо и да опрашвам царевица в Канзас. Нито да оплождам кравите в Тексас. И да деля квартирата си със афроамериканци полулегални гастарбайтери латиноси. Abeit macht FREI *** Чичо Фичо " Сюзан е американска комунистка и известна писателка. " - Не сем съвсем убеден. Дори Патрик Бюкенен който не обича Сюзън и комунягите НЕ ПИШЕ, че тя е комунистка. И в некролога и НЕ го пише . Да не си като уважавания ГасПарини, за него всички са комуняги. Между друугото - госпожа Сюзън се обявява в защита на чеченските терористи, както горляма част отжителите на Лондон иНю Йорк. Само не ми е ясно, защо жителите на тия градове , се възмущават , когато терористите посегнат на тях |
| Както вече казах, Гросман славил "светата Червена армия" като спасителка на евреите. Той бил ходил в Треблинка и Бердичев, родния си град, дето била убита от нацистите майка му заедно с 30-те хиляди бердичевски евреи. * Но след войната се върнал в Русия и гледал с очите, с които видял Треблинка, живота на руските евреи по време на вече сенилния сталинизъм в края на 40-те и началото на 50-те - делото "лекарите убийци", борбата с "космополитите безродници", "тунеядците" и менделистите- морганисти в биологията. Смъртта на Сталин попречила съветския държавен антисемитизъм да стигне размерите на нацисткия. При това до 1948 г. Сталин подкрепял Израел и "трудовите евреи" в СССР (в Еврейската АО - идиша бил добър пролетарски език, иврита - реакционен клерикалистки) и дал чрез ЧССР оръжие на Израел срещу арабската агресия. С това го спасил от унищожаване. В края на 1948 обърнал палачинката - сметнал, че Израел става човек на САЩ. Върнал overnight най-лошите традиции на черносотничеството. * От десетките ни познати руски евреи в Ню Йорк, повечето хора с хуманитарни интереси и голяма култура, няма ни един завършил "идеологическа" специалност в СССР - всички са инженери и казват, че нe им давали да записват друго. Става дума за 60-те, 70-те и 80-те години. |
...Израел става човек на САЩ....Альооо ? Харлемският , с богатия български език - това е държава , бе , не е човек  |
 Не, бе! Ама никакъв глад не е имало в Украйна. Етиопчета некви.  Болшевишките престъпления не са никакви престъпления. Населението растяло като купчина. На височина.   И този мемориал не е на милионите жертви всъщност, а е в прослава на Сталин и ловката му демографска политика. |
| Чичо Фичо "" ... От десетките ни познати руски евреи в Ню Йорк, повечето хора с хуманитарни интереси и голяма култура, няма ни един завършил "идеологическа" специалност в СССР - всички са инженери и казват, че нe им давали да записват друго. Става дума за 60-те, 70-те и 80-те години. "" *** И на мене австрийците не ми дават да се снимам в техните филмит и да пея във Виенската Опера. Сигурно по иделологически причини. Принуден съм да си изкарвам прехраната като служител. Виж, много емигранти от Изтока щастливо работят като чистачи и по строителните площадки. Екологично, здравословно, обикновенно на чист въздух отвънка. Има и доста водопроводчици и сервитьори/ки. Никой не ги експлоатира и не ги кара (като руските евреи например) да бачкат като инженери, да се скапват във разни конструкторски бюра с химикалки и компютри в ръце. |
| Шеннон Джонс - Жизнь на Миссисипи перед Великой Депрессией От переводчика: На сайте WSWS была опубликована рецензия Шеннон Джонс на книгу Rising Tide: The Great Mississippi Flood and How it Changed America, написанную Джоном М. Барри, о наводнении 1927 года. Отдельные подробности показались мне настолько интересными, что я сделала частичный перевод рецензии, дабы ознакомить российских читателей с тем, как жилось при демокартии черным американцам, пока россияне изнывали под игом тоталитаризма. Книга описывает условия жизни на Юге США афро-американцев, при господстве демократической партии как проводника идеологии расизма и белого превосходства. Барри упоминает губернатора штата Миссиссипи и сенатора Джеймса Вардмана, расиста и защитника суда Линча, который утверждал, что образование черных – пустая трата денег. Вардман и другие губернаторы южных штатов, вроде демагога Тома Уотсона из Джорджии, были полны решимости уничтожить малейшие права, полученные афро-амеркианцами во время Реконструкции (после Гражданской войны). Автор цитирует статью в Нью-Йорк Таймс 1912 года, описывающие рабские условия жизни черных на Миссиссипи. Инженер, командующий укреплением дамбы, которой угрожало затопление при нехватке мешков с песком «приказал ...нескольким сотням негров ...лечь на дамбу как можно теснее. Черные починились, и, хотя их часто обливало водой, они предотвратили затопление, которое могло привести к ужасному прорыву дамбы. Это продолжалось полтора часа, пока не доставили еще мешки с песком». А вот спиок (составленный плантатором) имущества семьи издольщика, потерявшей все во время наводнения: «1 ковш, 1 сковородка, 4 вилки, 4 ложки, 1 большая ложка...труба для железной печки, печка...1 комбинезон, 4 пары обуви...две кровати и матраса». Общая стоимость составляла 77 долларов 42 цента. Большая часть жертв наводнения не получили даже и такой суммы. Положение в дельте Миссиссипи были таким тяжелым, что в 1907 году после расследования, итальянское правительство предупредило своих граждан не эмигрировать в этот регион, где плантаторы пытались заполучить итальянских рабочих как дополнительный источник дешевой рабочей силы (в то время итальянцы в США еще не считались вполне «белыми» -пер.). Барри упоминает, как, когда произошел первый прорыв дамбы на Маундз Лэндингз, командир национальной гвардии, отвечавший за дамбу, заставил черных рабочих продолжать наполнять мешки песком под дулом оружия. По некоторым сообщениям, не менее 200 этих рабочих утонули, когда дамба рухнула. В Гринвилле, штат Миссисссипи, в самом сердце дельты, более 10000 жителей спасались на дамбе, защищавшей город, одном из немногих мест, остававшихся над водой. Их положение было отчаянным. Были составлены планы эвакуации всех жителей Гринвилла. Однако местные плантаторы запротестовали, жалуясь, что отьезд всех местных черных лишит их главного источника дешевой рабсилы. В последнюю минуту планы эвакуации афроамеркианцев на пароходах были отложены. Всех черных района заставили собраться на дамбе и загружать и разгружать припасы без всякой оплаты. Те, кто отказывались, не получали еды от Красного Креста. С ними обращались как с заключенными. Национальная гвардия избивала их безнаказанно. Для передвижения от них требовали пропуск. Хотя положение в Гринвилле было самым тяжелым, похожее творилось и в других «концлагерях» Красного Креста для беженцев от наводнения (это название приписывают Герберту Гуверту, будущему президенту США, тогдашенму руководителю спасательных работ). Когда появились сообщения о подобном обращении с черными местных властей, Гувер назначил комиссию из отобранных черных, во главе с Робертом Мотоном из Института Таскиги. Комиссия издалал отчет, приукрашивающий положение со спасательными работами и покрывающий жестокое обращение с афро-американцами. В Новом Орлеане политики и бизнесмены, дабы избежать массового бегства из города, которому угрожало затопление, провели в местных гаетах полную цензуру новостей о приближающейся опасности. В то же время они решили защитить свою собственность, принеся в жертву жителей бедных окраин. Банкиры Нового Орлеана собрались на тайную встречу для обсуждения планов снижения давления на дамбы Нового Орлеана путем взрыва дамбы, защищавшей приход Св. Бернара на другой стороне реки. В 1927 году там жило около 10000 человек, и разрушение дамбы оставило бы их всех без крова. Однако это не беспокоило бизнесменов Нового Орлеана. Желая сохранить доверие инвесторов, они не обратили внимание на предупреждение, как оказалось потом, верное, что взрыв не поможет городу. После одобрения тогдашнего президента Кулиджа, они приступили к делу. Единственным условием, поставленным им, была компенсация жителям прихода. Однако комиссия по компенсациям была орудием новоорлеанских банкиров и бизнессменов, так что в большинстве случаев жители получили пенни на доллар, если вообще что-либо получили. Национальная гвардия насильственно эвакуировала приход. Тех, кому некуда было идти, поселили в большом складе в Новом Орлеане, белых на пятом и черных на шестом этаже. Барри пишет: «А тем временем жители Нового Орлеана развлекались. Богатые семьи поехали, как на пикник, посмотреть на большой взрыв, который подбросит землю на сотню метров и создаст новый Ниагарский водопад». Помощь пострадавшим от наводнения была организована исключительно через частные благотворительные организации. Когда публика потребовала использования госсредств – тогда в казне был большой профицит – Гувер и Кулидж отказались. Однако кое-какие меры все-же были приняты и государством. Конгресс принял закон о контроле над движением воды, который был подписан Кулиджем в мае 1928 года. Закон начал большую государственную программу по усилению контроля над Миссиссипи, в том числе укреплению дамб (К появлению Катрины все эти дамбы снова оказались в том же, если не более плачевном состоянии, но это уже другая история –пер.). Оригинала на АНГЛИЙСКИ - Натиснете тук  |
