СТИХИ О РОССИИ
Отиди на страница:
| Багрицкий Э.Г. О революции (СССР) Она в лесах, дорогах и туманах, В болотах, где качается заря, В острожной мгле и в песнях неустанных, В цветенье Мая, в буйстве Октября. Средь ржавых нив, где ветер пробегает, Где перегноем дышит целина, Она ржаною кровью набухает, Огромная и ясная страна. Она глядит, привстав над перевалом, В степной размах, в сырой и древний лог, Где медленно за кряжистым Уралом Ворочается и сопит Восток. Выветриваются и насквозь пробиты Дождями идолы. У тайных рек, С обтесанного наклонясь гранита, Свое белье полощет человек. Промышленные шумные дороги Священных распугали обезьян, И высыхающие смотрят боги В нависнувший над пагодой туман. Восток замлел от зноя и дурмана,- Он грузно дышит, в небо смотрит он. Она подует, с вихрем урагана Враз опостылевший растает он. Восток подымется в дыму и громе, Лицо скуластое, загар — как мед; Прислушайся: грознее и знакомей Восстание грохочет и поет. Она глядит за перевал огромный, В степной размах, в сырой и древний лог, Под этим взглядом сумрачный и темный Ворочается и сопит Восток… Кружатся ястребы, туманы тают, Клубятся реки в сырости долин, Она лицо на запад обращает, В тяжелый чад и в суету машин. Она лицо на запад обращает, Над толпами, кипящими котлом, И голову свою приподнимает Рабочий, наклоненный над станком. Там едкий пот — упорен труд жестокий, Маховики свистят и голосят, Там корабельные грохочут доки, Парят лебедки, кабели гудят. Там выборы, там крики и удары, Там пули временное торжество, Но посмотри: проходят коммунары,- Их сотни, тысячи, их большинство, И мировое закипает вече, Машины лязгают, гудки поют; Затекшие там разминает плечи От пут освобождающийся труд. Мы слышим гул тяжелого прибоя, Не сердце ли колотится в груди, Мы ждем тебя, восстанье мировое, Со всех сторон навстречу нам иди! Год написания: 1924 |
| Эд. Багрицкий Смерть пионерки Валя, Валентина, Что с тобой теперь? Белая палата, Крашеная дверь. Тоньше паутины Из-под кожи щек Тлеет скарлатины Смертный огонек. Говорить не можешь — Губы горячи. Над тобой колдуют Умные врачи. Гладят бедный ежик Стриженых волос. Валя, Валентина, Что с тобой стряслось? Воздух воспаленный, Черная трава. Почему от зноя Ноет голова? Почему теснится В подъязычье стон? Почему ресницы Обдувает сон? Двери отворяются. (Спать. Спать. Спать.) Над тобой склоняется Плачущая мать: — Валенька, Валюша! Тягостно в избе. Я крестильный крестик Принесла тебе. Все хозяйство брошено, Не поправишь враз, Грязь не по-хорошему В горницах у нас. Куры не закрыты, Свиньи без корыта; И мычит корова С голоду сердито. Не противься ж, Валенька, Он тебя не съест, Золоченый, маленький, Твой крестильный крест. На щеке помятой Длинная слеза. А в больничных окнах Движется гроза. Открывает Валя Смутные глаза. От морей ревучих Пасмурной страны Наплывают тучи, Ливнями полны. Над больничным садом, Вытянувшись в ряд, За густым отрядом Движется отряд. Молнии, как галстуки, По ветру летят. В дождевом сиянье Облачных слоев Словно очертанье Тысячи голов. Рухнула плотина, И выходят в бой Блузы из сатина В синьке грозовой. Трубы. Трубы. Трубы. Подымают вой. Над больничным садом, Над водой озер, Движутся отряды На вечерний сбор. Заслоняют свет они (Даль черным-черна), Пионеры Кунцева, Пионеры Сетуни, Пионеры фабрики Ногина. А внизу склоненная Изнывает мать: Детские ладони Ей не целовать. Духотой спаленных Губ не освежить. Валентине больше Не придется жить. — Я ль не собирала Для тебя добро? Шелковые платья, Мех да серебро, Я ли не копила, Ночи не спала, Все коров доила, Птицу стерегла, — Чтоб было приданое, Крепкое, недраное, Чтоб фата к лицу — Как пойдешь к венцу! Не противься ж, Валенька! Он тебя не съест, Золоченый, маленький, Твой крестильный крест. Пусть звучат постылые, Скудные слова — Не погибла молодость, Молодость жива! Нас водила молодость В сабельный поход, Нас бросала молодость На кронштадтский лед. Боевые лошади Уносили нас, На широкой площади Убивали нас. Но в крови горячечной Подымались мы, Но глаза незрячие Открывали мы. Возникай содружество Ворона с бойцом, — Укрепляйся мужество Сталью и свинцом. Чтоб земля суровая Кровью истекла, Чтобы юность новая Из костей взошла. Чтобы в этом крохотном Теле — навсегда Пела наша молодость, Как весной вода. Валя, Валентина, Видишь — на юру Базовое знамя Вьется по шнуру. Красное полотнище Вьется над бугром. «Валя, будь готова!» — Восклицает гром. В прозелень лужайки Капли как польют! Валя в синей майке Отдает салют. Тихо подымается, Призрачно-легка, Над больничной койкой Детская рука. «Я всегда готова!» — Слышится окрест. На плетеный коврик Упадает крест. И потом бессильная Валится рука — В пухлые подушки, В мякоть тюфяка. А в больничных окнах Синее тепло, От большого солнца В комнате светло. И, припав к постели. Изнывает мать. За оградой пеночкам Нынче благодать. Вот и все! Но песня Не согласна ждать. Возникает песня В болтовне ребят. Подымает песню На голос отряд. И выходит песня С топотом шагов В мир, открытый настежь Бешенству ветров. | |
Редактирано: 1 път. Последна промяна от: Дорис |
| Кървави вопли Над родните степи по кобна повеля размерно и бавно камбани звънят. И ранната есен кат луда Офелия пристъпва накитена с листи и цвят. Родино, по твойте поля незасети чакали и вълци се гонят за стръв и късното слънце примрежено свети през дим от пожари и пари от кръв! И толкова жертви, незнайни и святи, и толкоз безумства и ужас злорад… О, в кръв са удавени моите братя, о, кърви неспирно в полята димят! И аз — като лебед от заник огреян — ранен безнадеждно в последния бой, над кървава бездна потъвам и пея: „Вы жертвою пали в борьбе роковой.“ Асен Разцветников |
| Спокойной ночи, Гео. Спокойной ночи, Русь! ПП. Стихи болгарского поэта Дончо Нанов Дончев. Не трогайте Россию, Господа! https://вперёдроссия.рф/blog/43185576280/Stihi-bolgarskogo-poeta-Doncho-Nanov-Donchev.-Ne-trogayte-Rossiy |
| ИЗ МОМИНСКИЯ МИ ДНЕВНИК (или защо не се влюбих в поет) Някой се примъква, плах, към мене. Друг досадник пъха мокри устни. Скучно е без теб, Сергей Есенин! Да не кажа даже, че е пусто. Виждам, че поети има много. Всички пият, пушат, пишат мъдро. Но не зная ни един, ей богу, който да е синеок и къдрав! Здраве да е, нека са брюнети. Хайде и да са плешиви. Може. Но така обидно е, че - ето: не умеят да ме разтревожат. Може би лиричните разноски раснат паралелно на стандарта? Адски тихо е без Маяковски! Дявол ли си, като нямаш тартор? Едри, гръмогласни - виждам много. Мразят всичко мръсно. И са прави. Но не зная ни един, ей богу, който да се гръмне от ненавист! Майната им, нека си живеят. Всъщност те са нужни и полезни. Но така обидно е без нея - звънката, шамарена поезия! ...................................... Аз самата съм безумно кротка. Чиста като новичко индиго. Имам майка, дъщеря и котка. А от татко - цял чеиз от книги. В революцията още нямам вноски. Любовта? Тя нещо няма вяра в мене. Тъпо е, Володя Маяковски! Скучно е, Серьоженка Есенин! |
| Прощание славянки https://www.youtube.com/watch?v=5tPSyXe5rd4 |
| Един руски Моцарт на акордеона! Виктор Заходяев, микс. https://www.youtube.com/watch?v=HY_OfxuWLHs |
| Неизвестен автор На асфальте у школы – «классики». Шли дебаты: кто всех важней? Возносили поэты классиков, Был для физиков бог – Эйнштейн. Растревожили вуз фанатики, После лекций – спор в коридор: О рекордах кто - космонавтики, Пушкин – в пику наперекор. Да, резоны бывали вескими, Но заслышав трезвон гитар, Мы к озёрам шли перелесками, Пили «Варну» и «Солнцедар». И вниманье приняв наградою, Про туманы пел физик-бард. Стал сплочением, не преградою Тех дискуссий живой азарт. Как ни ярок прогресс высотами, Сер без песен подлунный мир: И Задорнов смешит остротами, А Высоцкий с тех пор - кумир. На асфальте другие «классики», Темы споров давно не те: Скучны многим Эйнштейн и классики – Мир за благами в суете. Источник: https://www.chitalnya.ru/work/160069/ При копировании материалов с сайта, активная ссылка на оригинальный материал обязательна. Все права защищены © chitalnya.ru |
| Константин Симонов В корреспондентском клубе Опять в газетах пишут о войне, Опять ругают русских и Россию, И переводчик переводит мне С чужим акцентом их слова чужие. Шанхайский журналист, прохвост из "Чайна Ныос", Идет ко мне с бутылкою, наверно, В душе мечтает, что я вдруг напьюсь И что-нибудь скажу о "кознях Коминтерна". Потом он сам напьется и уйдет. Все как вчера. Терпенье, брат, терпенье! Дождь выступает на стекле, как пот, И стонет паровое отопленье. Что ж мне сказать тебе, пока сюда Он до меня с бутылкой не добрался? Что я люблю тебя? - Да. Что тоскую? - Да. Что тщетно я не тосковать старался? Да. Если женщину уже не ранней страстью Ты держишь спутницей своей души, Не легкостью чудес, а трудной старой властью, Где, чтоб вдвоем навек - все средства хороши, Когда она - не просто ожиданье Чего-то, что еще, быть может, вздор, А всех разлук и встреч чередованье, За жизнь мою любви с войною спор, Тогда разлука с ней совсем трудна, Платочком ей ты не помашешь с борта, Осколком памяти в груди сидит она, Всегда готовая задеть аорту. Не выслушать... В рентген не разглядеть... А на чужбине в сердце перебои. Не вынуть - смерть всегда таскать с собою, А вынуть - сразу умереть. Так сила всей по родине тоски, Соединившись по тебе с тоскою, Вдруг грубо сердце сдавит мне рукою. Но что бы делал я без той руки? - Хелло! Не помешал вам? Как дела? Что пьем сегодня - виски, ром? - Любое. - Сейчас под стол свалю его со зла, И мы еще договорим с тобою! 1948 --------------------------------------------- Ты говорила мне «люблю», Но это по ночам, сквозь зубы. А утром горькое «терплю» Едва удерживали губы. Я верил по ночам губам, Рукам лукавым и горячим, Но я не верил по ночам Твоим ночным словам незрячим. Я знал тебя, ты не лгала, Ты полюбить меня хотела, Ты только ночью лгать могла, Когда душою правит тело. Но утром, в трезвый час, когда Душа опять сильна, как прежде, Ты хоть бы раз сказала «да» Мне, ожидавшему в надежде. И вдруг война, отъезд, перрон, Где и обняться-то нет места, И дачный клязьминский вагон, В котором ехать мне до Бреста. Вдруг вечер без надежд на ночь, На счастье, на тепло постели. Как крик: ничем нельзя помочь!— Вкус поцелуя на шинели. Чтоб с теми, в темноте, в хмелю, Не спутал с прежними словами, Ты вдруг сказала мне «люблю» Почти спокойными губами. Такой я раньше не видал Тебя, до этих слов разлуки: Люблю, люблю... ночной вокзал, Холодные от горя руки. Константин Симонов, 1941 год Во время одного из непродолжительных возвращений в Москву Валентина Серова честно призналась Симонову, что она влюблена в маршала Рокосовского. Он выдержал этот удар судьбы. Я, верно, был упрямей всех Я, верно, был упрямей всех. Не слушал клеветы И не считал по пальцам тех, Кто звал тебя на «ты». Я, верно, был честней других, Моложе, может быть, Я не хотел грехов твоих Прощать или судить. Я девочкой тебя не звал, Не рвал с тобой цветы, В твоих глазах я не искал Девичьей чистоты. Я не жалел, что ты во сне Годами не ждала, Что ты не девочкой ко мне, А женщиной пришла. Я знал, честней бесстыдных снов, Лукавых слов честней Нас приютивший на ночь кров, Прямой язык страстей. И если будет суждено Тебя мне удержать, Не потому, что не дано Тебе других узнать. Не потому, что я — пока, А лучше — не нашлось, Не потому, что ты робка, И так уж повелось... Нет, если будет суждено Тебя мне удержать, Тебя не буду все равно Я девочкою звать. И встречусь я в твоих глазах Не с голубой, пустой, А с женской, в горе и страстях Рожденной чистотой. Не с чистотой закрытых глаз, Неведеньем детей, А с чистотою женских ласк, Бессонницей ночей... Будь хоть бедой в моей судьбе, Но кто б нас ни судил, Я сам пожизненно к тебе Себя приговорил. Июнь 1941 ----------------------------------------------- В 1956 году Симонов ушел к другой женщине, вдове погибшего товарища поэта Сергея Гудзенко Ларисе. В новой семье вскоре родилась дочь Соня. Валентине Серовой дальнейшая судьба почти не подарила приятных моментов. | |
Редактирано: 1 път. Последна промяна от: Гео |
| Дмитрий Поспелов Когда умирает надежда Когда умирает надежда И меркнет сознания свет, Уныния душат одежды А выхода, кажется, нет… В глухом, сонном вакууме бездны Не чувствуешь твёрдого дна — Исхода искать бесполезно. Но жизнь, как ни странно, одна… Как перец весь мир этот жгучий, Там счастья разорван шаблон Гигантской чернеющей тучей Надёжно закрыт небосклон Пылающей, огненной лавой Несётся раздумий поток Что жизнь проживаешь без славы, Пытаясь узреть её толк Нутром ощущаешь дыханье Загадочной призрачной мглы. Сурово в ворота мечтаний Реальность забила голы Находишься будто в портале Меж гранями яви и сна. Мотивы к делам уж в начале Накрыла сомнений стена Итог до конца неизвестен Дорога ведёт в никуда Вперёд по ней, медленно, с песней Плетёшься, не зная куда… |
| Великая, не знающая края, взлетающая, падать не боясь, единственная, вдребезги родная красавица, низвергнутая в грязь, простуженная, хриплая, босая, не верящая больше ни во что, способная и жить, и умереть играя, – та, без которой мы никто, – в последний раз, коль суждено судьбою, не плача, не страшась и не скорбя, дышать, мечтать, молиться перед боем Тобою о Тебе и за Тебя! Андрей Геращенко |
| Владимир Набоков К России Отвяжись, я тебя умоляю! Вечер страшен, гул жизни затих. Я беспомощен. Я умираю от слепых наплываний твоих. Тот, кто вольно отчизну покинул, волен выть на вершинах о ней, но теперь я спустился в долину, и теперь приближаться не смей. Навсегда я готов затаиться и без имени жить. Я готов, чтоб с тобой и во снах не сходиться, отказаться от всяческих снов; обескровить себя, искалечить, не касаться любимейших книг, променять на любое наречье всё, что есть у меня, – мой язык. Но зато, о Россия, сквозь слёзы, сквозь траву двух несмежных могил, сквозь дрожащие пятна берёзы, сквозь всё то, чем я смолоду жил, дорогими слепыми глазами не смотри на меня, пожалей, не ищи в этой угольной яме, не нащупывай жизни моей! Ибо годы прошли и столетья, и за горе, за муку, за стыд, – поздно, поздно! – никто не ответит, и душа никому не простит. 1939, Париж |
| Борис Пастернак Гамлет Гул затих. Я вышел на подмостки. Прислонясь к дверному косяку, Я ловлю в далеком отголоске, Что случится на моем веку. На меня наставлен сумрак ночи Тысячью биноклей на оси. Если только можно, Aвва Oтче, Чашу эту мимо пронеси. Я люблю Твой замысел упрямый И играть согласен эту роль. Но сейчас идет другая драма, И на этот раз меня уволь. Но продуман распорядок действий, И неотвратим конец пути. Я один, все тонет в фарисействе. Жизнь прожить — не поле перейти. |
| Иван Бунин В стороне далекой от родного края Снится мне приволье тихих деревень, В поле при дороге белая береза, Озими да пашни — и апрельский день. Ласково синеет утреннее небо, Легкой белой зыбью облака плывут, Важно грач гуляет за сохой на пашне, Пар блестит над пашней… А кругом поют Жаворонки в ясной вышине воздушной И на землю с неба звонко трели льют. В стороне далекой от родного края Девушкой-невестой снится мне Весна: Очи голубые, личико худое, Стройный стан высокий, русая коса. Весело ей в поле теплым, ясным утром! Мил ей край родимый — степь и тишина, Мил ей бедный север, мирный труд крестьянский, И с приветом смотрит на поля она: На устах улыбка, а в очах раздумье — Юности и счастья первая весна! |
| Иннокентий Анненский В дороге Перестал холодный дождь, Сизый пар по небу вьется, Но на пятна нив и рощ Точно блеск молочный льется. В этом чаяньи утра И предчувствии мороза Как у черного костра Мертвы линии обоза! Жеребячий дробный бег, Пробы первых свистов птичьих И кошмары снов мужичьих Под рогожами телег. Тошно сердцу моему От одних намеков шума: Всё бы молча в полутьму Уводила думу дума. Не сошла и тень с земли, Уж в дыму овины тонут, И с бадьями журавли, Выпрямляясь, тихо стонут Дед идет с сумой и бос, Нищета заводит повесть: О, мучительный вопрос! Наша совесть... Наша совесть... |
Борис Пастернак За поворотом Насторожившись, начеку У входа в чащу, Щебечет птичка на суку Легко, маняще. Она щебечет и поет В преддверьи бора, Как бы оберегая вход В лесные норы. Под нею — сучья, бурелом, Над нею — тучи, В лесном овраге, за углом — Ключи и кручи. Нагроможденьем пней, колод Лежит валежник. В воде и холоде болот Цветет подснежник. А птичка верит, как в зарок, В свои рулады И не пускает на порог Кого не надо. За поворотом, в глубине Лесного лога, Готово будущее мне Верней залога. Его уже не втянешь в спор И не заластишь. Оно распахнуто, как бор, Все вглубь, все настежь. |
| Михаил Лермонтов Родина Люблю отчизну я, но странною любовью! Не победит ее рассудок мой. Ни слава, купленная кровью, Ни полный гордого доверия покой, Ни темной старины заветные преданья Не шевелят во мне отрадного мечтанья. Но я люблю - за что, не знаю сам - Ее степей холодное молчанье, Ее лесов безбрежных колыханье, Разливы рек ее, подобные морям; Проселочным путем люблю скакать в телеге И, взором медленным пронзая ночи тень, Встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге, Дрожащие огни печальных деревень; Люблю дымок спаленной жнивы, В степи ночующий обоз И на холме средь желтой нивы Чету белеющих берез. С отрадой, многим незнакомой, Я вижу полное гумно, Избу, покрытую соломой, С резными ставнями окно; И в праздник, вечером росистым, Смотреть до полночи готов На пляску с топаньем и свистом Под говор пьяных мужичков. |
| Анатолий Фиолетов О ЛОШАДЯХ 1. На улицы спустился вечер зябкий И горестно мерцал в овальных лужах. Сновали исполнительно лошадки, Стараясь заслужить, как можно лучше, Физическим трудом свой скромный ужин. Уныло падал дождь, сочась из тучи, И лошади, зевавшие украдкой, Шептали про себя: „Как будет сладко, Домой часов в двенадцать воротившись, Овес сначала скушать, утомившись, Затем уснуть, к коллеге прислонившись...” 2. О, сколько самообладания У лошадей простого звания, Не обращающих внимания На трудности существования! |
Владимир Набоков Расстрел Бывают ночи: только лягу, в Россию поплывет кровать, и вот ведут меня к оврагу, ведут к оврагу убивать. Проснусь, и в темноте, со стула, где спички и часы лежат, в глаза, как пристальное дуло, глядит горящий циферблат. Закрыв руками грудь и шею,- вот-вот сейчас пальнет в меня - я взгляда отвести не смею от круга тусклого огня. Оцепенелого сознанья коснется тиканье часов, благополучного изгнанья я снова чувствую покров. Но сердце, как бы ты хотело, чтоб это вправду было так: Россия, звезды, ночь расстрела и весь в черемухе овраг. 1927, Берлин |